— Подождите, — тихо попросил Некрасов. — Не давите на него. Всему свое время.
— Со дня ареста в моей душе шла борьба, — сказал Чикатило. — С одной стороны, я хотел рассказать о себе все. И главное, о тех чувствах, которые толкали меня на совершение страшных преступлений. С другой, меня терзал позор перед семьей, близкими и знакомыми, когда они узнают, что я натворил. Сегодня я пришел к твердому решению говорить правду и только правду и своими правдивыми показаниями помочь следствию в установлении истины.
— Надо же, сука какая, — не выдержал Липягин. — Как по бумажке выдает.
Чикатило услышал, вскинул голову, обвел взглядом собравшихся в кабинете.
— Я всю ночь не спал, — сказал он. — Я готовился. И к такому решению, помимо всего прочего, я пришел потому, что я не единственный, наверное, человек, который совершал или в будущем совершит такие тяжелые преступления. И в таком случае моя искренность на следствии поможет органам правосудия пресекать это в самом начале преступной деятельности таких лиц.
— Он, падла, еще и благодетелем хочет быть, слыхали? — Липягин толкнул в бок Горюнова.
Некрасов положил ладонь на руку майора.
— Помолчите, пожалуйста. Он должен выговориться, — тихо сказал он Липягину и обратился к Чикатило:
— Андрей Романович, расскажите немного о себе.
— Я привык, что люди не понимают меня, — продолжил свою речь Чикатило. — Для того чтобы они вообще могли со мной разговаривать, понимать меня, мне приходится притворяться, что я такой же, как они: говорить так, как все, одеваться, вести себя так же… Маскировка, понимаете?
Некрасов кивнул.
— Если, к примеру, взять профессиональную сферу, мне не составляет никакого труда делать то, что я делаю. И я могу делать больше, могу делать еще очень много разного другого, но, если я начну это делать, меня могут избить или даже убить мои сослуживцы, потому что, глядя на меня, им тоже увеличат норму выработки или норматив производства. Даже физически я отличаюсь от других. Я сильный, спортивный, развитый. И у меня, — Чикатило доверительно понизил голос, — парадоксальное выделительство!
— Поясните, — попросил Некрасов.
— Моя группа крови и группа спермы отличаются друг от друга, — Чикатило улыбнулся. — А у всех остальных людей они совпадают.
— Как давно вы об этом знаете?
— С восемьдесят четвертого года.
Ковалев с Липягиным переглянулись. Чикатило смотрел на микрофоны, словно он разговаривал с ними.
— Мне предъявлено обвинение в тридцати пяти убийствах, изнасилованиях и актах мужеложства, совершенных между тринадцатым июня тысяча девятьсот восемьдесят третьего года и шестым ноября тысяча девятьсот девяностого года. Я полностью признаю свою вину в совершении этих преступлений и готов дать все необходимые показания.
Наступила звенящая тишина, только слышно было, как шуршали бобины магнитофона.
— Стоп! Перерыв пять минут, — объявил Брагин и кивнул одному из офицеров. — Принесите материалы по убийствам в восемьдесят третьем и восемьдесят четвертом годах.
Затем он обратился к Чикатило:
— Вам что-то нужно? Чай, обед? Может быть, в туалет хотите?
— Я хочу все рассказать, — ответил Чикатило с улыбкой. — Я давно хотел лечиться, но обращался к врачам редко, надеялся на Чумака и Кашпировского[14]. Я готов давать показания по совершённым преступлениям, но прошу не терзать меня деталями, подробностями, так как моя психика этого не выдержит.
Липягин и Горюнов курили на лестнице, рядом прохаживался Витвицкий, о чем-то напряженно размышляя.
— Своими бы руками задушил паскуду… У меня в голове не укладывается… Как? Зачем? Детей… — Липягин хмурился, глубоко затягиваясь от волнения.
— А то ты до этого не знал, — проворчал Горюнов.
— Это называется персонификация, — вмешался Витвицкий. — До этого все преступления были разобщенными и из-за этого казались абстрактными, а сейчас вы видите перед собой конкретного человека, совершившего их.
— Спасибо, Виталий Иннокентьевич. Разъяснил. — Липягин делано поклонился, затушил окурок.
— Зря вы иронизируете, товарищ майор, — раздался голос вышедшего из коридора на лестничную площадку Некрасова. — Мой коллега все правильно объяснил. Более того, вас ожидает немало сюрпризов.
— Это каких, интересно? — поинтересовался Горюнов.
— Люди психологического склада, подобного этому Чикатило, очень скрупулезны и въедливы во всем, что касается их личности. Я думаю, что он помнит каждое убийство вплоть до мельчайших деталей. Вы предъявили ему тридцать пять, кажется, эпизодов?
Липягин кивнул.
— На самом деле их куда больше, я уверен, — сказал Некрасов.
— Куда уж больше? — снова нахмурился Липягин.
— Вы считаете, что за годы расследования все группы, которые работали по делу Чикатило, не сумели… — начал Горюнов, обращаясь к Некрасову, но тот перебил его:
— Я не считаю, Олег Николаевич. Я это твердо знаю. А сейчас извините, мне нужно идти.
Некрасов пошел вниз по лестнице. Липягин, Горюнов и Витвицкий, не сговариваясь, смотрели ему вслед.
— А если он оговорит себя? — неожиданно сказал Витвицкий.
