Повисла пауза. Чикатило неловко топтался возле манекена, переминаясь с ноги на ногу.
— Подследственный Чикатило, где вы спрятали одежду потерпевшего? — нарушил тишину Липягин. — Можете показать?
— Да, я… я могу, — оживился тот. — Это рядом. Вот тут…
Он сделал несколько шагов к деревьям и указал на змеящиеся, выпирающие из земли корни.
— Вот здесь.
Милиционеры подошли ближе. Чикатило опустился на колени у корней дерева, разгреб руками слежавшиеся опавшие листья, мох, землю и вытянул за рукав из-под корней грязную полуистлевшую детскую курточку.
— Стоп! Подследственный — отойдите! — рявкнул Липягин и обратился к эксперту. — Дима, снимай!
Команда была излишней.
Чикатило поднялся и отступил в сторону, давая пространство милиционерам. Камера фиксировала, как оперативники раскапывают землю между корней, как достают остальные вещи — полуистлевшие обрывки брюк, кепку, обрывки рубашки и небольшой алюминиевый бидончик.
— Вещи на экспертизу, — задушенно процедил Липягин. — Следственный эксперимент закончен.
Конвоир молча пристегнул наручник и повел Чикатило к машине. Эксперт остановил запись и опустил камеру. Липягин повернулся к Ковалеву. Тот стоял непривычно бледный.
— Эти вещи пролежали тут семь лет. Мы их тогда не нашли, — сказал он не своим, потерянным голосом. — Представляешь, Эдик, сколько всего мы вообще не нашли?
— Семеныч, у тебя выпить есть? — не ответив, спросил Липягин. — Не могу, мутит. Никогда не был… Как это? Чувствительным, да? А сейчас кепочку вот эту увидел…
В коридоре его ожидали двое конвоиров. Чикатило вышел из камеры, заложил руки за спину, остановился.
— К стене, — дежурно потребовал конвоир.
Чикатило послушно повернулся лицом к стене, конвоир принялся запирать камеру.
— Куда меня? — нервно спросил осужденный, снова поворачиваясь к конвою.
— Не положено, — отрубил второй конвоир.
— Если на расстрел — то почему не положено? Какая уже разница… — Голос Чикатило дрожал. — Скажите, это всё, да? На расстрел? Пожалуйста, скажите… Я вас умоляю…
— Осужденный Чикатило, если не закончите переговариваться, пойдете в карцер! — холодно ответил первый конвоир.
Чикатило послушно умолк.
«Если грозят карцером, значит, расстреливать пока не будут, — мелькнула обнадеживающая мысль, — или это просто дежурная угроза?»
— Прямо! — без намека на эмоцию приказал конвоир. — Вперед.
Чикатило повернулся и в сопровождении конвоиров зашагал по гулкому коридору.
В комнате для допросов, куда его привели, были установлены осветительные приборы и две телекамеры. На столе стоял микрофон и лежали совсем неуместные здесь пачки печенья. Две чашки чая исходили ароматным парком.
Рядом с камерами суетится, поправляя провода, оператор. У стола сидела знакомая Чикатило журналистка. За время, прошедшее с их последней встречи, она сильно изменилась. Не было больше заинтересованной сомневающейся девочки. Перед Чикатило сидела уверенная и знающая себе цену хваткая бой-баба.
— У вас ровно час, — безлико произнес конвоир и вышел.
— Здравствуйте, Андрей Романович! — Журналистка поднялась ему навстречу, говорила с таким теплом, будто он был ей родным человеком. — Как вы себя чувствуете? Садитесь, пожалуйста. Чай будете?
Испуганная гримаса на лице Чикатило против воли сменилась довольной улыбкой. Он сел к столу перед микрофоном и, окончательно успокоившись, принялся с интересом разглядывать камеры и операторов.
Это интервью сильно отличалось от предыдущего, случившегося год назад. Не было крохотного жужжащего диктофона. Ярко светили, едва не слепили лампы, чуть двигались камеры. Сама журналистка сидела в стороне, вне кадра, и Чикатило за столом, в свете ламп, чувствовал себя в центре внимания, а потому говорил уверенно и увлеченно.
— Меня кормят насильно, несмотря на объявленные мной голодовки. Я постоянно просил помочь мне заглушить головные боли — у меня черепное давление в затылке и висках, — вызвать психиатра из больницы, чтобы сделал мне укол, успокаивающий навсегда. Они устроили судилище-насмешку над больным человеком-инвалидом и злорадствуют.
— Вы считаете, что процесс над вами проходил с нарушениями? — быстро спросила журналистка.
— Судья сделал все, чтобы сорвать суд и затянуть процесс. Не пригласил свидетелей, например из четырехсот только сто явились, а от защиты не разрешил ни одного свидетеля. Меня блокировали, оторвали от руководства моей партии, от партизанского штаба…
Операторы с удивлением переглянулись.
Чикатило смотрел на журналистку, на свет, заливший, кажется, всю комнату. И из этого окружившего его света внезапно возникли очертания стен. Стены словно надвинулись на него, и Чикатило вдруг ссутулился, за одно мгновение потеряв уверенность.
— На вас оказывалось давление? — некстати спросила журналистка.
И стены комнаты, словно только ждали этого вопроса, медленно и неотвратимо стали сдвигаться вокруг Чикатило и журналистки. Вот только журналистка этого, кажется, не замечала.
