— Меня дрессировали, как артиста-обезьяну… — напряженно произнес Чикатило. — Понятые могут сделать сенсацию, рассказать, как перед выездами на следственные эксперименты репетировали каждую запись.
Стены продолжали надвигаться, света в комнате становилось все меньше.
— Историю трупа на шахтинском кладбище могут раскрыть люди, которые ухаживают за соседними могилами… — совсем испуганно и потерянно проговорил Чикатило, практически слово в слово повторяя свое письмо в «Аргументы и факты».
Стены давили, он говорил, кажется, что-то еще, что-то спрашивала его журналистка, но звуки словно пропали, и он не слышал даже самого себя. Только свистящую тишину. И в этой тишине ощущалось давление сжимающегося вокруг него пространства.
— Андрей Романович… — Голос журналистки прозвучал внезапно резко.
Чикатило пришел в себя, затравленно поглядел на собеседницу. Вокруг них снова было много света, и стены не давили, растворившись в нем.
— Как вы считаете, кто виноват во всех этих нарушениях?
— Советская власть и ее тайные адепты! — Чикатило откашлялся и заговорил увереннее, снова входя в образ. — Они еще очень сильны, и я — несчастная жертва этой страшной системы! Надо было смириться с участью несчастного, униженного ягненка, импотента-инвалида. Надо было еще усерднее молиться и изучать наследие Сергия Радонежского, а я был заражен: изучал пятьдесят пять томов Ленина.
Он умолк, скорбно опустил голову, но исподлобья наблюдал за журналисткой, оценивая эффект, который произвели его слова.
Взгляд Чикатило задержался на кулончике-бритве, поблескивающем между грудей. Зачем она опять его надела?
— Стоп! Снято! — распорядилась девушка и повернулась к оператору. — Леня, сворачиваемся, нам на самолет. Это будет бомба! Андрей Романович, вы просто звезда!
Чикатило поднял голову и улыбнулся:
— Я еще много могу рассказать про этих… — он кивнул куда-то вверх. — Если меня не расстреляют…
— Кто вас теперь посмеет расстрелять? Вы медийное лицо, знаменитость! Мы выведем вас в рейтинг, проведем ток-шоу, а там и мораторий вступит в силу, — в голосе журналистки звучало столько уверенности, что Чикатило и вправду поверил — теперь его не расстреляют.
— Какой… мораторий? — осторожно уточнил он.
— На смертную казнь. Сейчас все это обсуждают, вы что, не знаете? Я скажу, чтобы вам в камеру поставили телевизор.
— А поставят? — усомнился Чикатило.
— Конечно. Мы же четвертая власть. Сила! — Обворожительно улыбнулась девушка и подмигнула заключенному. — Ну пока, Андрей Романович. До новых встреч в эфире.
Чикатило кивнул и улыбнулся в ответ, не отрывая взгляда от кулончика-бритвы.
Чикатило увели. Кажется, он остался доволен. Съемочная группа поспешно собрала аппаратуру, и теперь телевизионщики торопливо шагали по коридору в сторону выхода. Оператор чуть застопорился у двери с табличкой «Начальник Следственного изолятора полковник Якушев В. Н.».
— Алена, ты про телевизор обещала сказать, — напомнил он.
— Да пошел он… Обойдется, — небрежно обронила на ходу журналистка. — Некогда, самолет! Материал сегодня вечером должен быть в эфире.
Вечером того же дня интервью с Чикатило вышло в эфир. В кабинете Ковалева его смотрели те, кто пару лет назад поймал неуловимого убийцу, наводившего ужас на несколько областей в течение десяти с лишним лет.
Небольшой японский телевизор был включен на полную громкость. Ковалев, Липягин и опера допивали вторую бутылку — теперь, в эпоху начального накопления капитала, вечерний «кирданс» стал в ростовском УГРО печальной традицией.
— Меня травили, морили голодом, холодом, облучали, пытали, казнили, унижали, издевались — в результате этого преследования я не выдержал и обосрался, и теперь меня же за это выставили на посмешище и поругание, — говорил с экрана Чикатило.
— Блядь, что он несет… Сука! — не сдержался Липягин.
— Погодите, Эдуард Константинович, он еще героем у нас станет, — подлил масла в огонь один из оперов.
— Писатель Агата Кристи предлагает злодеев-маньяков ссылать на необитаемые острова. Я прошу сослать меня, как Наполеона, погубившего миллионы жизней, на остров, — продолжал Чикатило.
— Его бы к Амбалу и Жоре-греку, — буркнул Липягин. — Чтобы паяльник в жопу до самого провода засунули — и на час там забыли.
— В том, что эту хуйню по телику показывают, виноват не он, а те, кто это снял, подготовил и в эфир выпустил, — покачал головой Ковалев. — Вот это зло похуже потрошителя будет. Они у народа ум убьют, понял?
— Ну… — кивнул Липягин.
— А раз понял — наливай!
— И, может быть, со мной на остров поедет моя многострадальная подруга, жена Фенечка, — произнес между тем Чикатило с экрана. — Разлучила нас с Фенечкой злая стихия строек коммунизма, лишила меня солнца и воздуха, что дается нам от Бога… Истоптали-порвали выращенные мной цветы жизни, а мою жизнь загубили — загнали меня в психушку и в тюрьму.
— Тварь! — сказал, будто сплюнул, Липягин, выключил телевизор и потянулся за бутылкой.
