– Тогда тебе нужно ещё в какой-нибудь акции поучаствовать. В следующие выходные будет митинг в Долгопрудном. Я сброшу информацию тебе на телефон. Приезжай.
– Хорошо.
Я развернулась и открыла дверцу машины, но всё ещё чувствовала на себе его долгий тяжёлый взгляд. Вышла, зашла в подъезд и остановилась у окна второго этажа. Смотрела, как Пётр медленно, точно нехотя, разворачивается и уезжает. Всё время, пока он разворачивался, я словно больше ничего не видела и не слышала.
Через час он написал мне сообщение с местом и временем сбора. Я ответила коротко – «Спасибо. Буду. Спокойной ночи. Как ты доехал?» Подождала. Моё сообщение числилось прочитанным. Но ответа не было, хотя он был в сети ещё долго.
Потом мне написал Макс – «куда ты пропала? Я ждал тебя у штаба». Оказывается, он звонил мне, а я не слышала. Я ничего ему не ответила. И два сообщения повисли в воздухе без ответов. Сообщение Макса мне и моё сообщение Петру.
. . .
Мои родители развелись очень быстро. Раньше я думала, что развод – дело долгое. Сначала надо в суде при всех говорить, что вы больше не любите друг друга. Потом вам дадут месяц на примирение и придётся опять жить вместе. Потом – снова идти на процесс.
Но всё оказалось проще – родители вышли из зала суда вместе и разошлись в разные стороны. Я ждала маму около обшарпанного, разрисованного граффити одноэтажного здания под грязным решётчатым окном. Тайком курила и смотрела, как моя мама и мой отец стоят по разную сторону от судьи. Ничего не было слышно, но я видела, как судья открывает рот и беззвучно произносит слова. Что происходило в моей собственной жизни я уже не понимала. Теперь я не отвечала Максу и отказывалась от встреч с ним, хотя с Петром мы больше не оставались наедине, виделись только в штабе, да и то мельком, на несколько минут, согласовывая какие-то дела. Он готовил документы для моего посвящения в соратники и всё время что-то спрашивал – звонил и говорил коротко, не здороваясь и не прощаясь.
За стеклом вдруг все встали с мест – это значит, процесс подходил к концу. Я выбросила сигарету и достала жвачку. Пожевала, потом помяла в ладонях, чтобы не пахло от рук.
– Ну что? – спросила у мамы, когда она вышла.
– Всё, – ответила она.
Отец не подошёл ко мне. Может быть, не видел. Мы шли с мамой домой одни по грязной дороге, утопая в густой бело-серой подтаявшей жиже – морозов в этом году не было, несмотря на начало февраля.
– Как с институтом? – спросила мама. – Будешь поступать ещё раз?
– Наверное, буду, – ответила я, – куда же деваться?
– Правильно. Поступай.
Мне было странно, что мы говорим о такой ерунде, а на самом деле наши жизни меняются прямо в эту секунду.
– Мам, ты теперь будешь одна? – спросила я.
– Я не одна. У меня есть ты.
– А если со мной что-то случится?
– Ну что с тобой может случиться? Если только замуж выйдешь и уедешь.
– Я никогда не выйду замуж.
– Ну ты что говоришь! Если у меня с отцом не получилось, это не значит, что у всех так. У тебя будет по-другому.
– Не будет. Зачем всё это нужно? Вот был у тебя мой отец – и что? Что-то изменилось к лучшему в твоей жизни? Что он тебе дал?
– Ну так выходят по любви.
– Ты любила отца?
– Не знаю. Мне тридцать четыре было, когда я за него вышла. Я хотела ребёнка, хотела тебя. Да какая теперь разница?
В моей комнате ещё лежали вещи отца. Последний месяц он жил здесь, если приходил домой, а я с мамой. Его вещи были аккуратно сложены на стуле – отец любил порядок. Лёгкая белая куртка на молнии с пятнами, которые уже не отстирываются. Джинсы – потёртые, рабочие, старые, которые не жалко было носить на стройке. Ботинки – совсем новые, отец купил их только осенью. Кровать пахла мужским одеколоном, и мне на секунду показалось, что это мой, а не мамин муж ушёл.
Я убрала в свой шкаф вещи отца. Больше в комнате от него ничего не осталось – только запах. Я открыла окно, как будто так можно было разом выветрить всё отцовское из комнаты.
Мама зашла ко мне и села на кровать.
– Почему ты сказала, что не выйдешь замуж? – спросила она. – У тебя что-то случилось?
Я посмотрела на маму – всю жизнь одна. Отец то работал, то пил. Познакомились на работе. Никаких свиданий не было, никакого театра и кино. В кафе даже не ходили. Расписались и всё. Родилась я. Теперь вот мама сидит на моей кровати, где совсем недавно спал отец, и спрашивает – «что случилось?»
А что я могу сказать? Что встречаюсь с Максом, который ездит по электричкам и выкидывает из вагонов чёрных? Что вступила в нацистскую организацию и мотаюсь теперь по митингам и шествиям? Что у меня уже три месяца не выходит из головы человек, который является главой центрального штаба? Что из этого я могла сказать маме, только что получившей в паспорте отметку о разводе?
И я ответила:
– Всё в порядке. Я это просто так сказала.
Тогда мама обняла меня. Первый раз. Не помню, чтобы мама когда-нибудь обнимала меня без повода. Мы сидели и обнимались, но не так, как обнимаются мама и дочка, а так, как обнимаются две женщины, только что потерявшие что-то очень дорогое.
. . .
