Пётр стоит напротив и внимательно за всем следит. Меня всегда, ещё до того неожиданного поцелуя в штабе, притягивал его взгляд. Но притягивал неприятно. Он смотрел в упор, глаза в глаза, точно хотел прочитать мысли, понять, о чём человек думает. Своим взглядом он словно каждый раз выбирал себе жертву, как хищник, задача которого найти, догнать и уничтожить. Я никогда не могла долго выдерживать его взгляд, старалась отвернуться. Но всё равно чувствовала его на себе – пристальный, сканирующий – и почти ощущала, как к моей шее словно приставили нож. Я пытаюсь не смотреть на Петра, а повторять и повторять слова клятвы, но опять сбиваюсь и не могу вспомнить ничего из того, что знаю.
Заиграл гимн организации – это значит, можно начинать.
– Соратники! – заговорил Пётр, обращаясь к руководителям других штабов, а их было около пятидесяти. – Сегодня мы принимаем в организацию надёжных бойцов, которые уже доказали твёрдость своих убеждений, силу духа и мужество. Они станут надёжной опорой.
Затем Пётр подошёл к нам, чтобы пожать каждому руку. Пожимали руки в организации в торжественные моменты по-особенному. Дотрагивались до предплечья друг друга так, чтобы коснуться нашивок. Это показывало силу, расположение и доверие. Дотронуться здесь до нашивки было всё равно, что для верующего поцеловать нательный крест.
Я стояла, всё ещё вытянувшись и глядя прямо перед собой. Пётр подошёл ко мне и молча дотронулся до моего плеча. Затем каждый из нас по очереди должен был сделать шаг вперёд и зачитать заученную наизусть клятву. Я должна была быть последней.
Я четыре раза мысленно повторяю за каждым – «Верой, правдой и мечом клянусь служить чистой русской нации. Клянусь сокрушать врагов, где бы они ни были и кем бы мне ни приходились. Клянусь исполнять свой долг соратника. Клянусь жить в русских традициях, соблюдать и чтить их всегда и везде. Клянусь оставаться русским по крови, по духу, по вере. Слава России!»
Над всем залом раздавалась слова клятвы и всякий раз – «Слава! Слава! Слава!»
Я смотрю на тех, кто вступает сегодня вместе со мной.
Первый – рослый, почти два метра, бывший футбольный хулиган. Таких в организации очень много. Родился на окраине Москвы, в районе, в котором выживают только сильнейшие. Окончил девять классов, потом колледж. Пошёл в армию. Работает на рынке, на складе среди узбеков. В свободное время бомбит на дороге. Нигде, кроме армии, не был. Его анкета наверняка не больше трёх листов. И сам он – как чистый лист.
Другой – маленький, худой. Живёт практически в центре. Хорошая семья, деньги, институт. Учится, работает. Ему есть, что терять. Могут исключить, уволить. От родителей, наверняка, скрывает, где проводит своё время. Он здесь, потому что хочет быть сильным, хочет доказать всем, что тоже чего-то стоит.
Ещё один – старше Петра, но соблюдает субординацию, как и все. В обычной жизни учитель или врач. Такого встретишь где-нибудь – не поймёшь, что он состоит в такой организации.
Ещё девчонка. Бритая на лысо, уже несколько лет ходит в нацистские клубы, которые раскиданы по подвалам Москвы. Имеет несколько приводов в полицию.
И я.
«Клянусь оставаться русским по крови, по духу, по вере. Слава России!»
После церемонии Пётр остался с руководителями на совещание. Они всегда проводились при закрытых дверях и чём они говорили – Пётр никогда не рассказывал.
. . .
Мы с Петром теперь виделись почти каждый день. Он подвозил меня до дома, мы много разговаривали и иногда гуляли по Москве.
Я совершенно не знала Москву, хоть и родилась в соседнем городе. А он, казалось, знал каждый уголок. Мы могли выйти из штаба и дойти до Сретенского бульвара или до Патриарших прудов. Иногда мы бродили вокруг Площади Ильича, и тогда Пётр много рассказывал о себе.
– Можно сказать, я здесь вырос, – говорил он, – я в этом штабе с детства. Первый раз отец привёл меня сюда, когда мне было лет десять. Я помню, как смотрел на эти флаги и думал о том, что хочу стоять под ними всю жизнь. В общем-то, так оно и получилось.
– А как ты стал руководителем? – спрашивала я.
– Меня так воспитали. Отец всегда говорил, что я должен быть первым, лучшим. Лучше всех бегать, драться, отжиматься, сражаться. Я и на Украину поехал из-за него – должен был доказать, что я могу. Мне было важно, чтобы он одобрил то, что я делаю.
– А где сейчас твой отец?
Пётр ответил не сразу:
– Он отошёл от дел.
– Почему?
– Расскажу как-нибудь.
Пётр всегда что-то недоговаривал. Мне приходилось догадываться о многих вещах, но меня это не злило. Напротив, мне хотелось спрашивать снова. И после молчания Пётр всё-таки говорил. Говорил немного, но мне казалось – то, что он говорит, он говорит только мне. А это было намного важнее множества чужих бессмысленных слов.
