С высоты десятого этажа огни ночного Лондона сливаются бесконечной чередой новых созвездий в бесконечно тёмной мгле. Словно небеса падают на землю.
Я бездумно рассматриваю развернувшуюся панораму снова и снова в мучительном ожидании того момента, когда единственный пациент этой палаты откроет глаза.
Проходит больше четырнадцати часов с тех пор, как он принял яд. И моё сердце сжимается непонятной болью каждый раз, стоит только задуматься над этим. Будто во мне самой смертельной отравы ничуть не меньше. Хотя, если хоть немного перестать отрицать и притворяться, тогда становится понятно, что моя душа в самом деле отравлена ничуть не меньше, чем организм мужчины. Вот только в моём случае никакое переливание крови не поможет. Медицина тут совершенно бессильна.
Мой личный яд, пропитанный соблазном…
Маркус Грин.
Его ресницы едва заметно подрагивают – дыхание тихое, равномерное. Скорее всего, брюнет видит какой-то сон. А вот я уснуть никак не могу. Несмотря даже на то, что до рассвета остаётся не так уж и много времени. Вновь и вновь я до судорог в пальцах сжимаю кулаки всякий раз, когда желание прикоснуться к мужчине берёт верх над всеми сомнениями, витающими в истерзанном противоречиями разуме.
И всё-таки…
Пришла же попрощаться.
Вот и попрощаюсь!
Проклиная себя за слабость и неуместный порыв, который не в силах побороть, я бесстыдно обманываю собственный рассудок – осторожно обвожу контур мужского лица всего в каком-то жалком дюйме от желанного прикосновения.
Скулы, линия подбородка, тронутые щетиной, – суровые и одновременно с тем безмятежные черты, оставшиеся в моей памяти подобно безвременному образу, который уже ничем не вытравишь и не сотрёшь.
Я прикрываю глаза, впитывая в себя едва уловимое ощущение того, как ладонь покалывает, будто бы по ней пропускают разряды электричества. И вздрагиваю от неожиданности, как только моё запястье оказывается перехвачено.
Ультрамариновый взор слегка затуманен, но смотрит на меня пристально, неотрывно. Англичанин сжимает хватку крепче и делает то, на что я не могла решиться несколько часов подряд. Он прижимает мою руку к своим губам, оставляя на кончиках пальцев подобие ласкового поцелуя.
– Доброе утро, Маркус, – улыбаюсь с искренним теплом, пока сердце утопает в приливе необъятной горечи.
Ведь именно сейчас я чётко и ясно осознаю, насколько же сильно в действительности не хочу уходить. Не только из этого помещения или здания. Вообще, из жизни находящегося рядом.
– Доброе утро, цветочек, – хрипло шепчет мужчина в ответ.
Я по-прежнему улыбаюсь, глядя на него. И перехватываю его руку, отнимая от лица, укладывая на постели в прежнем положении. Во внешнюю сторону ладони воткнута игла, к которой ведёт капельница с прозрачным раствором, но, кажется, Грин этого и не замечает вовсе. Как и всего того, что нас окружает.
– Кофе, который ты выпил, был отравлен, – пускаюсь в пояснения, хотя их никто и не требует. – Закери сказал, Марсель не при чём. Камеры зафиксировали ту, что подлила яд. Сейчас её ищут, – отстраняюсь и отступаю на шаг назад.
Маркус хмурится и пытается приподняться, но ничего не выходит. В итоге он устало вздыхает и опускает голову обратно на подушку, уставившись в потолок.
– Её? – переспрашивает мрачно.
– Что, есть предположение, кого именно? – интересуюсь встречно, по-своему расценив его реакцию, и отворачиваюсь к окну.
Отчего-то кажется, будто в данный момент мы думаем об одной и той же. И ныне мёртвая незнакомка, покинувшая ипподром на сером седане, – совершенно ни при чём. Хотя и подтверждения вслух я не получаю. Грин просто-напросто молчит.
А вот я…
– Мне нужно тебе кое-что рассказать, – озвучиваю, пока решимость окончательно не испаряется. – Думаю, тебе стоит знать, прежде чем… я уйду.
И на этот раз я не получаю ответа. Впрочем, и не нуждаюсь ни в чём подобном. Главное, закончить то, зачем явилась сюда. Огни ночного города за окном до сих пор перед моими глазами, хотя я уже и не вижу ничего. И начинаю с самого начала.
– Я не знаю, кто мой отец. Никогда не видела его. Да и не стремилась к этому. Не знаю, кто моя мать. Она отказалась от меня сразу после родов. Первые пять лет своей жизни я провела в детском доме. Самые паршивые пять лет из всей моей жизни, на самом деле, – перечисляю факты своего прошлого бесцветным, ничего не выражающим тоном.
Не желаю, чтобы Маркус решил, будто бы я жалуюсь. Нет, не жалуюсь. Всего лишь хочу, чтобы он понял, насколько для меня важно всё то, что происходит сейчас.
