Много сил и времени у моряков занимала и обязательная уборка палубы. Тео, сцепив зубы, таскал взад-вперёд по смоченной водой и натертой мылом палубе закреплённый на тросе плоский утяжеленный сверху кусок пемзы. После доски настила окатывали из вёдер морской водой, и грязь так и бежала по шпигатам. Затем наступал черед сухой приборки. Инструментами для этого служили отнюдь не половые тряпки, а своеобразные беззубые грабли. Вода, пропитавшая палубные доски, выжималась этими швабрами и отгонялась к шпигатам18. Правда, Тэо не любил драить палубу, эта работа казалась мальчишке неинтересной, а вот шнырять по кораблю и в свободное время приставать к морякам с вопросами было его излюбленным занятием. На корабле не оставалось человека, с которым он не поговорил и не поинтересовался его обязанностями. Так сорванец познакомился с главным канониром.
Всем, что имело отношение к пушкам, пороховым бочкам, картечи и снарядам, заведовал Лорент.
Моряк и именем, и внешностью напоминал Тэо его давнего соседа, своего первого учителя. Канонир с благосклонностью относился к любопытному мальчику, но внимательно следил за тем, чтобы тот чего не набедокурил. Юнга часто крутился возле мужчины, выведывая всё о пушках и искусстве стрельбы. Лорент отличался особым ответственным характером; человеку легкомысленному, способному позабыть о долге, на этом ответственейшем посту делать было нечего. Моряк рассказывал о случаях, когда корабли взлетали на воздух лишь потому, что канонир заходил в крюйт-камеру19, не сняв подбитых железными гвоздями сапог. Гвозди чиркали по какой-нибудь металлической детали, высеченная искра попадала на порох – и всё! «Взрыв – и ты уже на небесах встречаешься с создателем», – хихикнув, предупреждал главный канонир.
Хорошие отношения у сына капитана сложились и с мастером парусов, Форестом. Правда, парусного мастера в команде частенько называли "зашиваетелем мешков». Последним прозвищем Форест был обязан своей дополнительной обязанности – зашивать в парусину умерших во время плавания; таким образом, он являлся своего рода и могильщиком. Мужчине скоро должно было исполниться сорок лет, но он уже считался стариком. Этот человек относился к самым тихим и одухотворенным натурам на корабле. Работа парусного мастера ценилась настолько высоко, что его освобождали от несения вахты. Моряки были обязаны парусному мастеру не только "последней рубашкой", но и своей повседневной рабочей одеждой, зачастую сшитой тем же мастером из остатков парусины. Но главное, именно Форест ладил новые белые полотняные крылья кораблю взамен старых, лохмотьями свисающих с рей после штормовых деньков или артиллерийского сражения с противником. Для Тэо оставалось загадкой, как парусному мастеру удавалось разобраться в огромном полотнище и не спутать ненароком в работе шкотовый угол с нок-бензельной или верхнюю шкаторину с нижней? Мальчик с
уважением посматривал на мужчину, а Форест с доброй улыбкой порой по-отечески взъерошивал
его волосы и рассказывал морскую байку, пока сам усердно орудовал иглой.
На корабле в минуту гнева вместо пожелания сломать шею или ногу моряк мог в сердцах бросить:
"Чтоб у тебя мачты поломались!" Это было страшной потерей. А потому корабельного плотника Реймана, как ни крути, приходилось причислять к важнейшим особам на борту. Ведь всего каких-то несколько сантиметров трухлявых досок отделяли команду от мокрой погибели. С хорошим же плотником, имеющим к тому же доброго помощника, парни могли спать спокойно. Рейман никогда не сидел без дела: то он заменял доску в носовой переборке, то стругал новую грот стеньгу, а между делом и камбуз обеспечивал чурками и стружками для растопки. А бывало, по просьбе судового врача вырезал новую деревянную ногу для пострадавшего в бою. На судне плотника так же освобождали от несения вахты. Он принадлежал к тем немногим, кто имел право спать всю ночь напролет. Как-то мальчишка оказался в крохотной каюте Реймана и, увидев корабль, помещённый в бутылку, просто обомлел.
– О-о-о! Мне друг как-то подарил такой же, только большой, – восторженно проговорил Тэо. – Но как ты его туда засунул? – искренне удивился юнга, и мужчина, довольно улыбнувшись, пообещал показать. Позже Тэо, с интересом наблюдая, как Рейман собирает маленькие детали в бутылке, выказал моряку своё восхищение, но у самого сорванца терпения на столь кропотливую работу не хватило.
Почти со всеми членами команды у Тэо сложились хорошие отношения. Недолюбливал парнишку разве что Хьюго – тот моряк с рассечённой губой, предлагавший взять Тэо на корабль в качестве пороховой обезьяны. Он считал сына Мориса выскочкой и любимчиком капитана и частенько подчёркивал, что своего положения добился сам, и никто ему не покровительствовал. С самим Хьюго многим приходилось считаться, поскольку он занимал должность квартирмейстера20.
