Электростанция выработала топливо и заглохла уже под утро, когда Палёна в очередной раз встала, чтобы покурить в открытый люк. Свет погас, а ночник от аккумулятора включён не был, поэтому наступила кромешная тьма, заставившая её опустить крышку люка. После монотонного урчания мотора стали особенно слышны все звуки снаружи, вплоть до лёгкого трепетанья флага под ветерком и щёлканья остывающего двигателя. Скорее всего, они и пугали Палёну, заставляя вздрагивать, и это её напряжённое ожидание чего-то страшного передавалось Терехову на расстоянии. Подмывало приложиться к фляжке со спиртом, который хранился как неприкосновенный запас и которого оставалось всего-то граммов двести. И предложить помощнице, хотя она ещё днём говорила, что спиртного не употребляет по убеждению абсолютной трезвости, приобретённой в новой, алтайской жизни. Однако сейчас она бы наверняка поступилась своими принципами, дабы привести нервы в порядок и хотя бы чуть расслабиться. А её боязливое бдение и Андрею не давало возможности уснуть глубоко: навязчивая полудрёма уже становилась мучительной. Тем паче, что Палёна, полагая, будто он спит, положила руку ему на плечо, и от неё вместе с теплом побежал импульс, но не плотский, а насыщенный желанием простого контакта и защиты. Так маленький ребёнок в случае опасности хватается за руку взрослого, даже чужого человека.
К рассвету Терехов несколько раз переворошил в памяти все события прошедшего дня и отбросил всё, что показалось мусором, фантазиями притомлённого от всеобщего мистического духа сознания. И даже нашёл причину, отчего разбилось зеркало. Да, внутреннее напряжение стекла было, тут или солдаты-умельцы создали его, приклеивая к фанере, или даже зеркальных дел мастера взяли перекалённую заготовку с изначальным браком. И не разбивалось оно только потому, что тепловое воздействие всегда было постепенным. А тут выстывший за день кунг быстро натопился, но толстое стеклянное полотно, укрытое подушками пристёгнутой к стене постели, не прогрелось. Когда Терехов откинул кровать, поток жара от раскалённой печки ударил в напряжённое ледяное зеркало. Поэтому оно затуманилось, «заплакало» и, возможно, подействовало ещё его отражающее свойство. Примерно так же однажды треснуло лобовое стекло машины, когда на холоде он на полную включил отопитель салона. От резкого перепада температур рвёт даже железобетон.
Всю ночь он изображал спящего, а как только объяснил себе природу чудес, уснул так крепко, что не разбудило вставшее утром солнце, и не услышал, как хлопнула дверь. Проснувшись от собственного храпа, Терехов первым делом обнаружил, что Палёны в кунге нет, впрочем, как и её верхней одежды. Яркий свет заливал всё жилище, и от этого в первый миг он испытал некий приступ безмятежности, хотелось поваляться и подождать, когда помощница сварит и принесёт обязательный утренний кофе. Скорее всего, с газовой плитой не справилась — не знала, что на баллоне нужно сначала открутить вентиль и потом зажигать конфорку. А может, не хотела будить, намолола кофе — мельница стояла на кухонной тумбочке — и пошла варить на костре.
Настоящий кофе должен вариться на живом огне.
Однако взгляд зацепился за сигареты и зажигалку, оставленные на краю постели: чтобы курящий кофеман пропустил торжественный утренний момент первого глотка и первой затяжки... Он поискал глазами сапоги и, вспомнив, что вчера выставил их наружу, встал босым и открыл дверь. Ни Палёны, ни костерка возле входа не было, заправленная турка стояла во вчерашнем кострище, политом ночным дождём. А под лестницей, в зеркальных осколках отражалось ярко-синее небо.
Терехов соскочил на землю, огляделся и оббежал кунг — от солнца кругом всё красочно, даже пожелтевшая трава и лишайники на камнях светятся. И только в районе скифского кургана, где выкопали шаманку, разглядел оранжевое пятнышко. Вроде, сидит на камне спиной к нему.
Только тогда и спохватился, что бегает босым и выпачкал так хорошо отмытые вчера ноги, да ещё чуть не наступил на битое стекло. Уже не спеша, он обулся в ледяные, ещё и подмокшие сапоги, навертев сухие портянки, прихватил сигареты и, когда снова вышел на улицу, помощница всё ещё неподвижно сидела возле могилы принцессы.
Ещё в июле на Укок однажды нагрянули кришнаиты в своих белых одеяниях, причём девчонок в самом соку оказалось раза в три больше, чем худосочных, вымороченных и бритых наголо парней. Приехали они на арендованном «Урале» и сразу же расползлись по всему плато, как привидения. Терехов уже насмотрелся на всяких «рерихнутых», но эти были особенные: не боялись ни ночи, ни воющих волков, ни пограничников. В основном сидели группами и поодиночке, медитировали или пели бесконечную мантру «харе-харе-харе...», а то впадали в состояние живого трупа.
