Я услышал, как он спрыгнул с кровати, чтобы пойти за мной.
– Нет, – сказал я. – Ты остаешься здесь.
Он, кажется, немного обиделся. Когда я добрался до конца сада, боль уже начала проходить, а видения отступали. Деревья уже стали деревьями, а не перекрученными многорукими монстрами, которые старались высвободиться из кандалов. Небо было черным, а не красным, и гладкая галька под ногами на ощупь была приятной и нежной, а не полем острых лезвий. Я почувствовал такое облегчение, что не сразу заметил, что я в саду не один.
– Ты тоже чувствуешь, да? – спросила Сенейра.
Она сидела на корточках рядом с клумбой синих и желтых цветов, обхватив руками колени и раскачиваясь взад-вперед.
– Плохо? – спросила она.
Я кивнул.
– А ты как?
– Паршиво.
Я сел рядом с ней и откинулся назад, опершись на локти и глядя в небо, чтобы убедиться, что звезды – все еще звезды, а не тысячи разъяренных пчел, которые собираются меня изжалить. Я был в полном изнеможении – еще один дар, который принесла с собой Черная Тень.
– Знаешь, что хуже всего? – спросила Сенейра. – Даже не боль и не голоса – хотя от них мне хочется кричать, пока я их не заглушу. Хуже всего то, что, когда все заканчивается, я уже ничего не чувствую.
– Это как?
Она слегка пожала плечами и покачала головой.
– Я ничего не чувствую. Ни счастья. Ни грусти. Когда я думаю о моих друзьях, или об отце, или даже о Тайне… они мне как будто чужие, как будто у меня даже нет семьи, – она повернулась и посмотрела на меня. – У тебя тоже так?
Я не ответил, потому что не мог. Мне и так всегда казалось, что у меня нет семьи, так что откуда мне знать, хуже стало от Черной Тени или нет?
– Я ущипнула себя, – продолжала Сенейра, показывая запястье. Было слишком темно и было не видно, есть там синяк или нет. – Сильно ущипнула, просто посмотреть, почувствую или нет.
– И как?
– Нет. В смысле, боль я почувствовала, но это было неважно.
– Сколько это продолжается? – спросил я. – Эта нечувствительность.
Она легла на землю рядом со мной.
– Может, час. Иногда дольше. И даже потом… жизнь кажется… какой-то тусклой, словно я вижу мир в серых тонах. Еда на вкус… нормальная, наверное, – она взяла меня за руку и провела моими пальцами по своей ладони. – Даже это. Я чувствую, но так, словно это происходит с кем-то другим.
Звук шагов белкокота по половицам в доме донесся до меня за мгновение до того, как мохнатая морда Рейчиса появилась в проеме двери черного хода.
– Поцелуй ее, – сказал он.
– Забудь об этом.
– Забудь о чем? – спросила Сенейра.
– Ни о чем.
Она посмотрела туда, где на ступеньке черного хода сидел Рейчис.
– А, твой… деловой партнер.
– Поцелуй ее, Келлен, – протрещал белкокот, нюхая воздух. – На этот раз я не шучу. В глубине души она этого хочет.
– Что он сказал?
– Ничего, он просто… – и тут мне в голову пришла одна мысль.
Я встал, протянул ей руку и помог ей подняться.
– Что такое? – спросила она.
Одной рукой я взял ее за правую руку, а вторую положил ей на поясницу.
– Танец.
– Танец?
Я кивнул, потом сообразил, что надо было, наверное, спросить, прежде чем хватать ее.
– Ты…
Она пожала плечами.
– Хуже не будет.
Музыки у нас не было, и я уверен, что по любым стандартам танцор из меня никакой – Рейчис с большим удовольствием постоянно мне это твердит, несмотря на свои собственные нелепые попытки. Но почему-то, когда следующие несколько минут мы с Сенейрой кружились по саду, я почувствовал, что в ней что-то меняется. Вначале мне показалось, что она застыла от неловкости, но, когда я решил остановиться, она покачала головой и потянула меня за собой. Тогда я понял, что мне показалось, будто она напряглась, просто потому, что первые несколько минут она была почти бечувственной. А теперь она снова ожила, и в ее движениях были цель и решительность, словно мы оба плечом к плечу шли в атаку. Это было не счастье. Скорее упрямая решимость быть счастливыми.
Через некоторое время в ней опять что-то переменилось, она стала легче, свободнее. Иногда мы теряли ритм, то она спотыкалась, то я наступал ей на ноги, и тогда она смеялась, и мы начинали заново. Я не знаю, сколько времени мы танцевали, но первые лучи рассвета уже показались на горизонте, когда она остановилась, притянула меня к себе, обняла и долго не отпускала.
– Спасибо, Келлен, – сказала она, потом разжала руки и убежала в дом.
Я стоял в полном одиночестве, пока Рейчис не подошел ко мне и не спросил:
– Идешь по пути Полевой Ромашки, а?
– Может быть, – ответил я. – Шаг или два сделал точно.
Я проспал все утро и большую половину дня, и мне снились танцы. Вначале картины были радостные, но, когда музыка стихла, Сенейры рядом уже не оказалось, и я стоял совсем один в пустыне и думал, может, это тоже часть пути Полевой Ромашки.
