Кашель продолжался. Не зная, что делать, Джулия скользила взглядом по комнате, пыталась найти другую тему для разговора.
— Сколько же у тебя Барби. Мне нравятся Барби.
Джулия подошла, взяла одну из кукол. Поппи подождала, пока приступ минует, потом ответила:
— Я любила их лет до четырех или пяти. Сейчас они мне по барабану. Просто руки не доходят выбросить. Если хочешь, запишу их на тебя в дубовую книгу.
— Очень мило с твоей стороны. А что это за дубовая книга?
— Я туда записываю, кому что достанется, когда я дам дуба.
Джулия улыбнулась этим ребячливым мыслям и, стараясь заглушить назидательный тон, сказала:
— Что это за разговоры для девочки твоего возраста?
Поппи даже бровью не повела.
— Разве тебе не сказали? Я скоро умру.
Джулия невпопад весело продолжала:
— Да быть того не может, не говори глупости.
Поппи в ответ даже не улыбнулась, и улыбка Джулии начала гаснуть.
— Ты что, серьезно? С какой стати тебе умирать, ради всего святого?
— От кистозного фиброза. Как у Томми, старшего брата.
Джулия прикусила губу. Она совершенно запуталась, и только сейчас у нее забрезжила тревожная догадка о том, почему она здесь, в этой спальне. Но как спросить? Она не успела собраться с мыслями — Поппи опять поставила ее в затруднительное положение.
— Зачем ты пришла сюда ночью? Из-за того убийства?
Она в упор посмотрела на Джулию, и та нерешительно кивнула.
— Ты из полиции?
— Нет, я из банка. Во всяком случае, работала там, вместе с Грейс, с той девушкой, которую убили…
— И теперь ты знаешь про их план?
— Нет. Я знаю про пленку.
— Значит, ты собираешься сдать их?
Джулия почувствовала, как от замешательства по коже побежали мурашки.
— У меня нет выбора. Это очень важная улика. Я делаю это ради Грейс.
— Да. Им давным-давно следовало пойти в полицию.
— Не хочу осуждать твоего отца, но, по-моему, они все эгоисты, собственные лицензии значат для них больше, чем поимка убийцы Грейс.
— Выходит, они тебе не сказали, зачем вели запись?
— Ну, вместо блокнота, верно? Наводки для скачек, и все такое.
Поппи покачала головой.
— Не-ет, ради меня. Они записывали разговоры дельцов из Сити, а потом вкладывали деньги. И все затем, чтобы отправить меня в Сан-Франциско. Там есть клиника, где разработан какой-то новый метод лечения кистозного фиброза, только это стоит кучу денег. Впрочем, неважно. Все равно вряд ли бы получилось…
Джулия съежилась. Конечно, нельзя оправдать бездействие, когда обвиняют невиновного человека, но причина у таксистов куда более благородная, чем она думала. Поппи опять раскашлялась, но в паузах между мучительными приступами продолжала говорить:
— У них идиотская идея самим провести расследование. Эйнштейн — мужик умный, что верно, то верно, но он один не справится. У Терри язык хорошо подвешен, когда дело касается девчонок, но в остальном он умом не блещет, да и мой отец недалеко от него ушел. Им такую задачку не решить. Ты все делаешь правильно, не иди у них на поводу.
— Как ты можешь так говорить, если это не позволит тебе поехать в клинику?
— Я хотела поехать, но не могу, вот и все. Невелика беда. Черт с ним.
Она опять зашлась кашлем. Джулия, не зная, что еще сказать, встала, пожала Поппи руку и очень медленно спустилась в гостиную.
Они сидели в угрюмой тишине и, когда она вошла и села, уставились на нее. Она чувствовала себя очень неловко, но ничего не говорила. Лен решил, что нет смысла ходить вокруг да около. Пора кончать.
— Ладно, мы с Терри готовы идти в полицию. Только я хочу, чтобы вы не впутывали сюда Эйнштейна.
Эйнштейн энергично помотал головой.
— Лен, мы уже говорили об этом. Мы все заодно. Я иду с вами.
— Ни за что, приятель.
— Заткнитесь!
Открыв рты, трое таксистов уставились на Джулию.
— Спасибо. Прежде чем вы куда-нибудь пойдете, я хочу услышать все, что вам известно о «Юэлл». Я сказала Терри правду: эта сделка давно сдохла. Но из того, что Грейс говорила на пленке, можно заключить, что она работала над другой сделкой по той же компании. Если я решу, что вы говорите правду, и если вы убедите меня, что имеете шанс найти убийцу, я, возможно, рискну вам помочь.
Следующий день обещал быть непогожим. Дождь начался с раннего утра, а теперь сменился противным мокрым снегом. Северный ветер налетал с залива Кардиган и яростно бился о тонкие, потрескавшиеся стены старой диспетчерской вышки. Единственный диспетчер смотрел, как огромные покачивающиеся крылья военно-транспортного самолета обрабатывались антиобледенителем, и благодарил свою счастливую звезду, что он не на борту.
Внутри терпеливо ждали. Если погода и беспокоила их, то они этого не показывали. Некоторые тихо переговаривались. Остальные проверяли снаряжение и помалкивали.
Еще десять минут — и все готово. Экипаж получил добро, запустил двигатели, и самолет грузно и неуверенно пополз прочь от стоянки, похожий на старого ревматика сенбернара. В конце длинной взлетной полосы он постоял, разгоняя пропеллеры до бешеного, надрывно воющего вращения, и наконец начал разбег.
