— Да мало ли добрых людей на свете, — криво усмехнулся княжич.
— Да, но… А как же… — начал, было, Барков.
— А с девицей вашей, — невежливо перебил его Темников, — всё уж решено. Лиза озаботилась, — и он вопросительно взглянул на рыжую.
— Так и есть, — незамедлительно подтвердила она, — и упредила, и застращала. Молчать будет Дашенька. Да ей и самой о таком болтать не с руки. А что касаемо девства утерянного, коие мужу показать потребно, — вдохновенно, продолжила Лизка, — так любая баба деревенская просветит, как с сей незадачей управиться. Там дело-то плёвое, надо всего лишь взять чутка… Ой, — прервалась она под тяжёлым взглядом Темникова.
— Я после поинтересуюсь, откуда у тебя сии сведенья, — холодно проговорил Александр Игоревич, — и на кой ляд они тебе вообще.
— Да девки просто в людской болтали, — чуть слышно пролепетала рыжая и умолкла.
А Ольга вновь почувствовала себя защищенной. Вновь о ней позаботились Темников с Лизкой. Не родня, а чужие, странные люди. О том, что будет, когда завтра поутру они уедут, думать не хотелось.
Ночью Ольге не спалось. Она крутилась на мягкой перине, а в бока будто кололи стебельки соломы. Она зарывалась лицом в пахнущую ромашкой и мятой подушку, а в ноздри ударял страшный запах заброшенного коровника. Хуже всего было, если закрыть глаза. Тогда казалось, что ничего ещё не кончилось, что сейчас за ней придут, дабы продолжить ломать и мучать. Что мёртвый барон притаился за дверью и только и ждёт, чтобы она уснула.
И привычные звуки затихшего дома никак не могли справиться с её тревогой. Сквозь поскрипывание рассыхающихся половиц и надоедливые трели сверчка где-то на краю сознания слышался пьяный хохот и сдавленные рыдания избиваемой Дашки — выть в полный голос ей запрещали.
Ольга покрутилась ещё немного и вдруг, действительно вдруг, поняла, осознала, чего именно ей не хватает. Мысль эта, такая простая и несуразная, ошарашила Ольгу на столько, что барышня даже подхихикнула эдакой нелепице.
А нужно было ей всего лишь вдохнуть разогретый телом запах лаванды, вцепиться пальцами в плечи, прижаться как щен к кормящей суке. И зажмуриться, зарывшись лицом в рыжие патлы. Вот тогда всё станет хорошо, правильно. Тогда убегут все страхи и тревоги, и не нужно будет больше бояться.
Потому что у Лизки есть штуцер и два пистоля. Потому что Лизка шутит, когда хочется плакать. Потому что у Лизки пальцы в перстнях и рыжие кудри, а ещё она застрелила барона. Потому что рядом с Лизкой непонятный Темников и страшный Лука. Потому что… потому… боже! Просто потому что она рыжая. И ещё эта дурища продала себя кому-то за полтинник. А ещё, ещё она тёплая.
И рыжая.
Мысли были несвязными, сумбурными, но чёткими. Ольга ещё некоторое время боролась с этим странным желанием, но после, раздосадовано хлопнув ладошкой по перине, поднялась на ноги. «Да в конце-то концов, не прогонит же её девка. А она просто посидит рядом. Недолго».
Решившись, Ольга уверенно вышла в сени и растерялась: а куда идти-то? В гостевые покои али в людскую. С одной стороны рыжая, вроде как, в услужении. А с другой её внешность и манеры идут вразрез со сложившимся образом горничной или камеристки. «Господи, да кто же ты, Лиза»? — мысленно застонала Баркова.
Наконец определившись, Ольга направилась к лестнице для спуска в нижнее жильё. Где и столкнулась с кухаркой Матрёной — дородной бабищей, которая, по мнению тогда ещё маленькой Оли, вовсе никогда не спит.
— Ой! — воскликнула от неожиданности кухарка. — То вы барышня?! Простихоспади. А чегой не спите-то? Испить желаете? Так я сейчас вам сбитню али узвару, простихоспади.
— Тише, тише, — урезонила её Ольга, — не нужно ничего. Ты лучше вот что скажи, а куда Лизу на ночлег определили.
— Кого? Простихоспади, — непонимающе заморгала Матрена.
— Лизу. Девицу, что с княжичем приехала.
— Ах, эту, простихоспади, — кухарка презрительно скривилась. — Так у его сиятельства она в опочивальне. Постелю ему греет.
— Как греет? Зачем? — растерялась Ольга. — Лето ведь на дворе. Жарко.
— Ох, дитятко, — засмущалась Матрёна, — как же то обсказать вам?
— Не надо, — коротко выдохнула Ольга, чувствуя, как краска заливает её лицо и шею, — поняла уж. Ступай.
И резко развернувшись, кинулась к своей комнате. С силой захлопнув за собой дверь, она бросилась на кровать и обхватила руками подушку. В душе её всё бурлило и клокотало от гнева, смущения и чего-то, похожего на ревность. Но больше всего в этом вареве чувств было злости.
На кого и на что Ольга злилась, было не ясно и ей самой. Так вот, злясь на распутную Лизку, на эгоистичного Темникова и вселенскую несправедливость, она и уснула. А последний мыслью в уплывающем по дремотной реке разуме было: «Кто же ты такая, Лиза».
Всю ночь ей снились синие лавандовые поля, коих сказывают много в Галлии, и рыжие бабочки, порхающие над цветами. Ольга ловила их, но те, едва коснувшись пальцев, рассыпались мелкой водяной пылью. И от этого было щекотно и радостно.
