Князь с конной прогулки вернулся, о семье спросил. А ему, так, мол, и так, уехали в гости, дескать. Уж неведомо, что насторожило Игоря Алексеевича, да только свистнул он гайдуков, что его сопровождали, и вдогон помчался. Благо лошадей распрячь не успели. По следам на свежем снегу определили, что карета не в город поехала, а на тракт свернула. Дальше уже в галоп гнали.
Потом только известно стало, что кто-то из детей заметил, что другой дорогой они едут и забеспокоился. А то и не догнали бы, или догнали, да уж поздно.
Сначала выстрел услышали, потом за поворотом и карета показалась остановившаяся, дверцы распахнуты. Рядом на снегу охранник переодетый корчится, а другой, спешившись, пикой меж колёс шурует. Да азартно так, весело, ровно лису из норы достаёт. Только лиса, видать, вёрткая попалась, из-под кареты отбивается и орёт дурниной. Не испуганно орёт, а зло, отчаянно, на разрыв горла, до хрипа. Так что и топот копыт заглушает.
Князь выстрелил на ходу, прямо меж ушей кобылы, не столько, чтобы попасть, сколько отвлечь. Отвлёк, но их тоже заметили. Кучер, шельма, ружьё на облучке пристроил да и ссадил одного из гайдуков наземь. А дальше завертелось в рукопашную, пистоли да ружья в сторону. Игорь Алексеевич охранника на шпагу насадить сумел, хоть тот бок ему пикой и попортил. Хорошо, что вскользь прошла — нутро не зацепила. А вот кучер удальцом оказался. Второго гайдука срубил и на князя с абордажным палашом накинулся. Кто знает, как оно вышло бы, кабы малец, из-под кареты выбравшись, не вмешался. Он пику-то, что тать выронил, подобрал да с разбегу её в спину кучер и загнал, что-то бранное хрипеть не переставая. А там уже и князь добил вражину.
Победили Темниковы, а радости то и нет. В карете все насмерть побитые лежат — в ножи их взяли, только княжич увернуться сумел. Да из пистоля, что в кармашке на каретной дверце за всегда заряженный лежал, одного находника подстрелить исхитрился. Гайдуки оба мёртвые, князь за бок держится, а у княжича так кровь с головы бежит, что всё лицо залило. Сказывают, как приехал да из кареты вышел, дворня перепугалась ажно, столь ликом страшен показался.
«Ой, божечки, — понеслось в голове у Лизки, — а я ему на шрамом пеняла да меченым кликала. Стыдно то как».
А Ермилка, воодушевлённый тем, что старшие слушают не перебивая, продолжал тем временем.
Про то, что сыск вести стали, да бестолку. Людей тех мажордом привёл да сам и исчез. Письма княжна Кантемир никакого не писала, а более и спросить некого. Нет, мажордома нашли вскорости, недалече в сараюшке. Удавленного. Да толку-то?
Игорь Алексеевич тогда Варнака призвал и к княжичу приставил, заместо дядьки.
— Варнака?! — ахнул кто-то из девок. — Нашто ему каторжник?!
— Вот дура! — пренебрежительно фыркнул Ермилка. — Варнак — то прозвище такое, а кличут Лука. Хотя, мож и каторжник. Рожа у него лютая. Седой весь и взгляд недобрый.
«Ага, — припомнила Лизка, — точно Лука».
Так вот, Варнак сей при княжиче нашем неотлучно состоит. Даже выхаживал его после раны-то. Лекаря и звать не стали. А княжич, Александр Игоревич значит, после того случая переменился. Забавы всякие позабросил, за учёбу взрослую взялся. Да ещё учителей по бою шпажному да стрельбе князь ему из-за границы выписал. Такие, я вам скажу, прохиндеи. Ну да сами увидите — мы их с собой в имение привезли.
А ещё княжич платья все свои сжечь велел и обет дал отныне только чёрное носить в знак траура по матушке и сестрице своей. Сказывают, винит он себя шибко, что не сберёг их. Мол, один мужчина был в карете и не справился. Только я так думаю, — солидно вставил тринадцатилетний Ермилка, — куда там мальцу с тремя находниками совладать.
И голоса княжич лишился, — продолжил он. — Нешто совсем онемел? — изумился кто-то.
— Не, не совсем. Хриплый голос стал, сорвал, видать, на морозе. А ещё сказывают, — понизил голос Ермилка, — что в церкви он свечу заупокойную не токмо за матушку с сестрицей ставит, а и за себя самого. Вот и гадай, к чему это?
— Спаси Христос, — забормотали из темноты и несколько человек перекрестились.
— Вот так-то, — с превосходством оглядел собравшихся казачок.
— Да уж, ну и дела у вас в столицах творятся!
— Та кабы то всё было, — отмахнулся Ермилка, — на княжича ещё два раза за год покушалися тати. Един раз стрельнули издаля да не попали, слава те господи. А одругорядь, конюшенный с засапожником кинулся, так его дядька Лука кистенём упокоил.
И с той поры княжич, окромя Варнака, никого к себе не допускает. Лука и постелю ему стелет, и у бани караулит, пока Александр Игоревич парится. Ну и порешили, что в имении спокойнее станет, так княжич в вотчину и возвернулся. Теперича он здесь править будет.
Так что готовьте спины — больно уж Александр Игоревич суров.
