— Вот как? — снова повторил княжич.
— Да уж, вот так-то. Теперь вы сами понимаете, что обитель единственный выход, коли мы хотим доброе имя Ольги, да и всего рода сохранить.
Темников замер в неподвижности, уставившись в окно.
— Монастырь, — бормотал он, — ребёнок, единственный выход. Ха! Два дела за одну поездку — князь будет доволен.
Окончательно что-то для себя решив, княжич резко поднялся на ноги и склонил голову перед удивленным Барковым.
— Николай Иванович, — начал Темников, — хочу повиниться перед вами. Когда мы встретились с Ольгой Николаевной в лесу, то страсть взаимная обуяла нас. И будучи не в силах оной страсти сопротивляться мы и согрешили. Что, кстати, подтвердят мои люди, хоть бы и под присягой. После, будучи занят делами, я не мог предстать перед вами с повиной, однако же тяжко страдал от разлуки с любимой. И, едва освободившись, сразу же направился сюда, дабы испросить благословения на брак с любезной сердцу моему Ольгой Николаевной.
Голос княжича был сух, деловит и убедителен. А речи его, канцелярски-выверенные, не подразумевали иного толкования.
— А как же? — Барков слепо зашарил по столу руками. — Ваше сиятельство, но ведь…
— А, да! — хлопнул себя по лбу Темников. — Я безмерно счастлив от того, что господь не оставил без последствий проявления нашей страсти нежной, и род Темниковых пополнится вскорости новым родичем. Так что, Николай Иванович, даете ли своё благословение?
— Александр Игоревич, голубчик, — глаза старика (а именно такое впечатление производил сейчас Барков) заслезились, — как же так? А что ваш батюшка скажет?
— О, батюшка счастлив. И уже одобрил мой союз с дщерью достойного рода Барковых, — княжич криво улыбнулся, — только вот надобно посыльного в Петербург отправить, дабы князь знал, что он счастлив. Озаботитесь, Николай Иванович?
— Да-да, конечно, — суетливо закивал Барков. — А ребёнок? Ведь не по времени же народиться.
— И что? — пренебрежительно отмахнулся Темников. — Елизавета Петровна, наша матушка-императрица, и вовсе в двухлетней возрасте привенчана была[1]. Так ужель Темниковым зазорным покажется десятая доля того, чем Романовы не обременялись!
— Ваше сиятельство… Александр Игоревич, я конечно… благословляю да. И приданое мы, разумеется, соберём, не богатое — вы уж не обессудьте. И Александр Игоревич, вы для нас словно ангел небесный.
— Так, будет! — остановил это словоизвержение Темников, и рожу внове высокомерно-брезгливую скорчил. — Я не ангел и в сём браке у меня свои резоны, о коих вам знать не надобно. Одно пообещать могу, Ольгу Николаевну я никоим образом не обижу. Приданное же, — княжич неприятно усмехнулся, — ну соберите, что-нибудь традиции ради. В сём вопросе Темниковы могут позволить себе быть не меркантильными. И давайте уж делом займёмся, коли все политесы соблюдены. Вы супругу вашу упредите о нежданном сватовстве, а я, стало быть, невесту обрадую — как славно всё для нас устроилось.
И вот странное дело, деловой и напрочь лишённый сантиментов тон княжича моментально успокоил Николая Ивановича. Разом перехотелось в камзол плакать и дифирамбы петь. Никаких чувств возвышенных, просто деловое соглашение. Ну, а в делах Барков считал себя докой. И даже прикинуть успел, где на приданном сэкономить можно и как от Местниковых отбрехиваться. Метаморфозы сии Темников конечно же углядел, но только порадовался, не любил он душевных терзаний в то время, когда дело делать следует. Все эти тонкости душевной организации, по его мнению, были уместны лишь во праздности, а во всяк иной час мужу надлежало быть скупым на слова и гораздым на деяния. Оттого, не мешкая, он уточнил местонахождение Ольги Николаевны и отправился радовать невесту нежданной помолвкой.
***
Приехали. Ольга не понимала, что она сейчас чувствует. Вот полный раздрай. Да, сначала ей до голода душевного хотелось увидеть Темникова со товарищи. Казалось, он приедет и всё разрешится. Как оно разрешится может, Ольга не думала. Как-то и всё тут. А когда Лука объявился, да сообщил, что вскорости Александр Игоревич с Лизкой пожалуют, Ольга растерялась.
То пыталась волосья свои цвету мышиного в причёску собрать, то бросалась платье менять, благо на сём сроке чрево не мешало. Так ничего и не сделала. А они уж вот.
Приехали.
Ольга вниз Дашку отправила, а сама у оконца притаилась. Темников с Лизкой к крыльцу подъехали, спешились. Княжич всё также чёрен и лицом и платьем. А Лизка… Ну, что Лизка: рыжая да пыльная, какой ей ещё с дороги-то быть.
Его сиятельство батюшка с матушкой привечали хлебом да солью, а к рыжей оторве Дашка подобралась.
— О! — на весь двор воскликнула Лизка. — Мой ясырь! А хороша, — продолжала она, тиская бока девкины, — надобно тебя забрать, покуда не спортили.
А Ольге жутко, до судорог вдруг захотелось крикнуть из оконца: «И я. Я тоже твой ясырь. И меня забери куда-нибудь, всё одно куда, лишь бы подальше отсель». Не крикнула, лишь губу прикусила. А там и в дом гости вошли, и не видать ничего стало. Ольга успокоилась было, на лавку присела, да тут дверь отворилась, и Дашка за руку чудище рыжее втащила.
