— Ноги, ваше сиятельство, ноги, — в своей многословной манере, принялся разглагольствовать дон Чапа, — то как вы двигаетесь, как ходите. Весь рисунок боя с ног начинается, и он у вас коряв изрядно и суетлив. Я по походке, по постановке ног всё могу рассказать о человеке. Кто был его учитель, где он рос, какие одежды носил. Лишь только на ноги глядя, я понимаю, кто сейчас стоит предо мною, — гишпанец побледнел, сообразив, что он сейчас сказал, но зловредный язык, сам собой закончил фразу, — как бы он не прятался.
— Вот как? — опасно прищурился княжич, — Не знал, — Лука! — скомандовал он.
За спиной дона Чапы сдвоено щёлкнули взведённые курки пистолей, и гишпанец понял что жить ему осталось пока порох прогорит на полках. А всё из-за треклятого языка, будь он неладен!
Ноябрь 1748
Конечно же, Лизка поехала с княжичем. А как иначе? Нет, её могли и не взять с собою, но тогда бы она... она бы... Да ничего не сделала, но расстроилась и нервничала сильнее. Лизку и так подёргивало, но в дому да в неизвестности, вовсе худо стало. Поехали каретой, Темников-то, вестимо, в себе уверен, однако ж, поединок не пляски ассамблейные: всяко приключиться может. Так что двигались они с комфортом — Лизка подле княжича, да Пашка Востряков напротив. А Лука, стало быть, за кучера, на козлах.
Когда отъезжали их дон Чапа проводить выбрался, заспанный и пьяненький, по обыкновению. Осмотрел его сиятельство глазом мутным, и резюмировал, — Хорош. Покажи там, этому ихо де пута, что такое правильный бой.
Что поделать, не любил сеньор наставник итальянскую школу. Впрочем, как и все прочие. Не любил, но знал каждую, и в ученика своего сии знания на уроках вколачивал.
На сие напутствие Темников лишь хмыкнул неопределённо и посоветовал, — Шёл бы ты спать, Хосе. Гляди, на дворе утро раннее, а ты ещё не ложился.
— Си сеньор, — покладисто согласился гишпанец, и убрёл, покачиваясь.
Когда на место оговорённое прибыли, карета итальянца уж там была. С ним тоже двое оказалось: секундант, да лекарь, коего по уговору он предоставлял. Лизка из кареты выпрыгнула, потянулась, спину разминая, от утреннего морозца поёжилась. Воздух такой свежий, резкий, тревожный враз мозги прояснил и сосредоточиться заставил. Княжич выбрался лениво, будто нехотя, с видом скучающим и рожею кислою. Дескать, как же вы надоели мне, с вашими дуэлями. Когда ж покой-то будет?! Марко Санторо, напротив, демонстрировал прекрасное настроение и энтузиазм. Лучезарно улыбался, да кудрями потряхивал.
Оба поединщика на вопрос с оружием отмахнулись, мол, каждый возьмёт что ему удобнее, сошлись лишь на том что одним, основным ограничатся. То есть, никаких даг, кинжалов и иже с ними. Оттого княжич прихватил средних размеров рапиру, а Марко вооружился длинной итальянской шпагой.
После слов секундантов о примирении, по обычаю положенных, дуэлянты одни на поляне остались. Темников левую руку с рапирой вытянул и сам выпрямился, угловую стойку дестрезы[1] приняв.
— Ого, — деланно удивился итальянец, — синьор диестро[2]?! Какая редкость для сих холодных краёв.
«Ну да, — хмыкнула про себя Лизка, — а то ты не знал! При гишпанском-то учителе. А вот чего ты не знал, милый, так это того что, пьяненький толстячок дон Чапа, и есть тот самый Перро Рабьосо, о коем, пятнадцать лет назад, по всей Европе дурная слава ходила».
— Это будет интересно, — продолжал, меж тем, Санторо, — разрешим же спор давний, какая из школ сильнее.
Княжич ничего не ответил, лишь вытянулся ещё, хотя, казалось бы, куда уж более.
Итальянец принял низкую широкую стойку, с откинутой вверх и в сторону свободной рукой, шаркнул ногами по хрусткой от мороза траве, а потом улыбнулся неприятно, и шпагу в левую руку перекинул. На лице Темникова мелькнула досада, пополам с растерянностью. Ещё бы: всё его преимущество леворукого бойца испарилось от выходки противника.
Над Лизкиным ухом взволнованно засопел Востряков.
— Тшш, тихо, твоё благородие, — ткнула его локтем под рёбра рыжая, — не мешай. А сама подумала что, хорошо Ольга Николаевна сего не видела, а то опять бы пенять стала, дескать, не по статусу девка себя ведёт.
Тем временем итальянец не стал тянуть, и начал в привычной, для болонской школы, манере. Короткий выпад и удар снизу из-под оружия. Он не стал прощупывать оборону противника, ударил сразу всерьёз и насмерть, под сердце. На том всё и закончилось.
Княжич, противу ожидания, не стал крутить круг Тибо[3], а шагнул вперёд, на удар, одновременно перехватывая рапиру в правую руку. И в этом шаге ухитрился ещё и укол нанести, как тогда — во дворе Барковых. Только вместо яблока, нанизал на острие правую, свободную руку Санторо. Пробил кисть насквозь, через перчатку, да ещё и рванул клинок в сторону, разламывая ладонь, и роняя итальянца наземь.
— Пожалуй, что, я удовлетворён, — ровным голосом заявил Темников, — вы ведь признаёте себя проигравшим, сеньор Марко.
— Ммм, — промычал Санторо сквозь стиснутые зубы.
