Да что не так, с этим Темниковым?! Она уж, какое-то время, замечала за собою что по-иному на Александра Игоревича взирает, не так как на всех прочих. И ведь не красавец же, в самом деле, и голос у него неприятный — хриплый, да надтреснутый. Чтобы участлив к ней был? Так ведь и этого не скажешь, иные, посторонние и то большую заботу проявляют. Тот же Востряков, к примеру. И характер у него мерзкий — высокомерный, да раздражительный. А с нею, и вовсе, завсегда холоден бывает. Но только чувство, ранее, даже в любопытном девичестве неизведанное, такое тёплое, щекотное, да мысли срамные, стыдные, возникали лишь когда Ольга на него смотрела. На него, да ещё на...
Она зажмурилась, крепко, до боли и головой тряхнула дабы от срамоты этой в мозгах избавиться.
— Не выйдет ничего, Сонечка, мы с его сиятельством сговорились до рождения ребёнка ни о чём таком не помышлять. И что я теперь ему скажу? Передумала, мол.
— Пфе, — фыркнула Софья, — зачем говорить-то? Вы, я смотрю, договорились ужо. Попросту ночью, как народ угомонится, возьми да и приди к мужу. Рубаху скинь, да под одеяло, и никуда, голубчик, не денется.
— А-а-а, — растерялась Ольга.
— Да не а-а! Я дурного тебе не посоветую. Делай как велено, коли счастливою в замужестве быть желаешь.
Ольга желала. Вот раньше нет, раньше ей покою бы. А теперь желала. И ведь не сказать что полюбила она княжича, по крайней мере, не так, как о том в книгах писано, не так, как в юности неискушённой думалось. Верно то жадность человеческая, природная когда одного покою мало становиться.
«А и приду, — решила вдруг молодая княжна, оглядывая захмелевших и развесёлых гостей, — вот возьму и приду. Верно, Соня сказывала, никуда он не денется, противу природы не сдюжит».
***
В своей опочивальне Ольга не успокоилась, всё шагами комнату меряла. Дашу, что помогла раздеться, она отослала прочь с наказом до утра не являться. А сама ждала, чего неведомо, но ждала. Поначалу объясняла себе что вот, как гости внизу угомонятся — так она сразу же...
Потом поняла, что до утра никто утихать и не подумает, и стала проходы по комнате считать, от одной стены до другой. От столика со свечой до зеркала в раме. «Вот ещё десять раз пройду и решусь, — уговаривала она себя, — ну ещё пять и всё». Ольга делала нарочито мелкие шаги и всячески замедляла движение. Она придумывала себе дела и отговорки, до тех пор пока не поняла что, так и промарширует всю ночь в трусливой неуверенности. Тогда Ольга попросту озлилась на себя, за свою слабость, за нерешительность. Почему-то убеждение что без этой близости венчальной, сокровенной, не будет ей счастия, укоренилось в её душе. И потому, глубоко вдохнув, и прихватив свечу, она направилась на половину княжича. Ах да, ещё и в зеркало перед выходом глянула, мол, ладно ли на ней сидит ночная рубаха. Хоть Софья и говорила сразу под одеяло лезть, ну а вдруг его сиятельство не спит? Надобно ведь тогда выглядеть достойно.
На трясущихся ногах проскочив площадку лестницы, Ольга шагнула на запретную землю — в покои Александра Игоревича. Шагнула, и замерла в испуганно, как в детстве, когда сотворила запретное и наказания ждёшь. Но ничего не случилось, этаж был по-прежнему пустынен и тих, лишь приглушённый гул нетрезвых голосов долетал снизу. Здраво рассудив (ну на сколько смогла здраво), что планировка этажа зеркально повторяет отведённое ей крыло, она бесшумно подкралась к двери в предполагаемую опочивальню княжича.
Взялась за ручку и замерла в растерянности, — а ну как, заперто. И что тогда делать? Стучаться? Потянула осторожненько, и выдохнула облегчённо, когда дверь бесшумно поддалась.
А княжич не спал. И не собирался даже. Комнату ярко, как показалось Ольге после коридорного сумрака, и торжественно освещали два канделябра. Взгляд княжны заскользил по сторонам. По стенам, оббитым штофом, по узорной мебели, по столику у изголовья ложа, по початой бутылке вина и двум кубкам на этом столике. Отчего-то, противу волю, глаза её не обращались к центру комнаты к кровати, а когда, всё же, обратились — Ольга захлебнулась воздухом.
На широком, но с простецкой отделкой, ложе, спиной к двери, сидела Лизка. Конечно же, Лизка — трудно не узнать эту огненно-рыжую, растрёпанную копну волос, перекинутых вперёд, через плечо. Тонкая рубаха сползла с плеч девки на бёдра, открывая нескромному взору белую веснушчатую спину, перечерченную уродливым шрамом. Руки Лизкины стискивали да комкали батистовую простынь, а голова закинулась назад, будто девка высокий потолок опочивальни разглядывала.
А ещё Ольга услыхала звук, прерывистый, короткий, судорожный звук сдвоенного дыхания. Не только Лизкиного. Странного, будоражащего, состоявшего, казалось, из одних лишь выдохов. Девка, будто бы, замерла в шатком равновесии, недвижимая и осторожная, лишь бёдра чуть подрагивали в такт с этим звуком. Подрагивали, яростно и жадно вжимаясь во что-то. В кого-то, Ольга поняла это когда из-под смятой простыни вынырнула вдруг смуглая рука и, с силою, вцепилась в Лизкино плечо. А хриплый, знакомый голос прошипел: — «Сейчас! Пожалуйста!»
