И я потянулся к правде, хотя она страшила меня. Я помнил, что случилось с Мальбраном, рука оставалась сосудом этого случая. Даже издалека я чувствовал, что никакого пробуждения она не даст, что RЕМ-процесс теряет в ней всякую силу. Рука была напоминанием — но не о том, чего я желал. Рука была посланием — но содержало оно не то, что я хотел бы услышать.
Я знал Цимбала, знал Гадайе и Кремну, имел какое-то представление о Минице, хотя и не заглядывал в него глубоко. Вместе с тем Мальбран значил для меня немало — ровно столько, сколько значит образец для копии. Когда я проверял свое тело, я сверялся с ним. Когда я страдал по утраченной коже, могучим мышцам — я страдал, отлученный от него. Все это время он нависал надо мной, как недоступное совершенство, и хотя в нетленной руке его зияла пропасть неведомого, я все же надеялся, что крохотный кусочек Мальбрана уцелел. Познать его — значило унаследовать его решимость и волю, значило продолжить его путь, искать выход на поверхность.
Преодолевая страх, я дотронулся до руки. Кожа была холодная и гладкая, словно у манекена. От прикосновения на ней остался влажный след. Следом я ощутил толчок, и присутствие, заключенное в руке, присутствие, вступившее в Мальбрана после контакта с черной стеной, вошло и в меня.
Я так и не познал Мальбрана. Он ускользнул, его убрали за ненадобностью.
Зато я понял другое.
Мальбран пытался найти выход из комплекса, но выхода не было. Труднее всего мне оказалось представить, что и поверхности, куда должен вести этот выход — тоже нет. Ее не испортили, не загрязнили, не сделали каким-либо образом недоступной.
Ее просто никогда не существовало.
Не было города, в котором жила Кремна, пивной, где после работы сидел Цимбал, цеха, где изготовили протезы Гадайе. Не было лесов, гор, полей и рек. Не было морей и океанов. Не было неба, чистого или укрытого тучами. Не было дождя и снега, грозы и тумана, бурь и ясных солнечных дней. Не было приливов и отливов, не сменяли друг друга день и ночь.
Никогда не было такой планеты, как Земля. Не было Солнца и луны, не было звезд и астероидов, туманностей и черных дыр. Несуществующая гравитация не удерживала разбегающуюся Вселенную, тоже несуществующую. Весь мир, живущий в памяти распорядителей, весь мир, физические законы которого хранило в себе ядро — весь этот мир, манивший меня свободой, разнообразием, величием и красотой, никогда не существовал.
Был только комплекс, реальность ограничивалась его стенами. За ними не было даже пустоты, ибо пустота — это отсутствие чего-то, а отсутствие — это свойство, а все свойства комплекс сочетал в себе. Это трудно было представить, но все обстояло именно так.
И, разумеется, никогда и нигде не существовало такой вещи, как человечество. И не существовало истории этого человечества, его шестидесяти веков цивилизации, войн, смертей, открытий, подвигов и преступлений. Мужчины и женщины, старики и дети — никто из них не дышал, не ходил по земле, не любил, не страдал, не смеялся, не плакал. Ничего не случалось и ничего не происходило.
Всегда и всюду существовал один лишь комплекс.
И однажды он создал в себе пятерых существ. Я не мог сказать, зачем он это сделал — возможно, он хотел узнать нечто, чего в нем не было, такое, что могли сообщить ему только другие.
Эти существа были единственными, кто когда-либо появлялся на этом свете. И он дал этим пятерым существам имена и наделил их свободной волей, дабы они поступали так, как угодно им, а не ему.
Но он не мог оставить их, как есть, один на один с правдой о своем существовании. Если бы Кремна, Миниц, Гадайе, Цимбал и Мальбран узнали, что они — узники, что несвобода их абсолютна, и комплекс нельзя покинуть так же, как нельзя оставить собственное тело — они возненавидели бы и его, и себя. Поэтому он дал им память и место сообразно этой памяти. Умы распорядителей не нуждались в общей картине: хотя цельной истории человечества не было и быть не могло, для комфортного существования им хватало и личного крохотного фрагмента, который они, за блеклостью его и расплывчатостью, обречены были невольно додумывать, совершенствовать, усложнять. На примере Кремны я мог представить эту ложную память разрастающимся клубнем: из обрывков полузабытых разговоров, смоделированных от первого до последнего слова, из запомнившихся никогда не написанных книг, из намеков и образов, заложенных в определенном порядке, в голове ее вырастал целый мир, в реальности коего она была уверена.
