Ужин. Пили кипяток со смородиновым листом, ели медовые пряники. Кушал в основном Борис Иванович, я пил чай. Потом, подстелив чехлы от лодки и укрывшись одеялом, лёг у костра. Ночь прошла чудесно, если не считать, что в 100 метрах останавливались две машины, освещая нас фарами. Постояли, а потом уехали. Более нас никто не потревожил. Может показаться, чего бояться сегодня-то? Ан нет, места тут лихие, если пристукнут, двух искателей приключений не скоро хватились бы. Сибирь.
Утром, чуть солнце встало, я поднялся. Не сказать, чтобы чудесно отдохнул, но было куда лучше, чем могло быть, если бы шёл дождь, стояли облаком комары. Разожгли костёр, выпили чаю. Я смешал малину, крапиву и корень лопуха. Вышли по холоду. Слева и справа похожие берега, унылые пейзажи, грустный вид деревень… Ни кустика, грязь, тёмные избы, чумазые дети, равнодушно глядящие на нас. На всём печать нищеты, убожества: на падающих заборах, на старых избах, не помнящих ремонта, на пыльных дорогах, на животных, на людях… Мы старались быстро проплыть мимо. Как можно быстрее отсюда, как будто стыдились этой нищеты. Так богатые родственники стыдятся своих дальних бедных.
Плыть с Борисом Ивановичем — одно удовольствие. Он не унывает, хотя я видел, что ему трудно. После каждой отметки-столба, отмечающего километр, мы отдыхаем минут пять, пьём воду, доедаем пряники. Поскольку картина берегов однообразна, то всё внимание сосредотачиваем на вешках — ивовых палках, обозначающих фарватер, да на столбах с обозначением расстояния. Борис Иванович ещё указывал мне, куда править, чтобы быть в струе. Всё было спокойно, изредка мы перебрасывались словами, Борис Иванович пробовал читать стихи, петь, но это ему быстро надоедало. Когда до Иртыша оставалось километров 30, он предложил пройти 15 км, чтобы потом быть спокойными; если впереди будут трудности, после обеда грести тяжело, то 15 км часа за три догребём.
Проплыли мимо чудесного соснового бора, где я предложил отдохнуть, миновали длиннющий канал, так я назвал прямой участок реки, с растущими по берегам ивовыми кустами.
Впереди — голые берега, солнце палит, с нас уже вода не течёт. Было жарко, и хотелось пить. Наконец-то мы проплыли 5 км, и я направил лодку к берегу. Нашли место, куда можно было пристать. Вышли на берег. Борис Иванович разжёг костёр, я поднялся по склону наверх: хлебное поле, ветерок, птицы… хоть и торопились мы, но и эти короткие остановки наполняли душу теплом, волей. В толпе этого не увидать, не прочувствовать. Поэтому я и не люблю ходить коллективами. Всё больше люблю одиночество. Я не говорю: «Посмотрите направо…» и вздрагиваю от таких же всплесков от кого-то; я вижу то, что вижу, что мне дано увидеть, и радуюсь, открываю всего себя, чтобы каждая клеточка ощущала себя самостоятельной живой частью природы.
Ну вот сварили мы обед. Перед этим Борис Иванович постарался с ведёрком и кастрюлькой лихо взобраться по склону. Я обернулся и увидел его стоящим опять внизу. Он был несколько растерян. «Как грохнулся, не понял. Раз, и всё», — бормотал он. Воды у нас не стало. Набрали из Тары. А ведь из рек у нас давно не пьют.
Когда мы закончили обедать и сели в лодку, подул ветер. Волны поднялись даже в Таре. Борис Иванович сказал, что, если такой же ветер будет на Иртыше, переправляться не будем. А я подумал: «А куда вы денетесь?» В том, что я поплыву в любой ветер, сомнений не было. Так что и он бы остался в байдарке.
Ветер был прекрасен, пока дул в спину. Хоть не мешал. Но вскоре река повернула, и на отдельных её участках мы еле выгребали против ветра. Мы за 5 км выдохлись совершенно. Но вдруг закапал дождь. Борис Иванович хотел переждать, но я уговорил его идти дальше. В кипящей от ветра и дождя Таре мы смотрелись очень мужественно. В последние 10 км дождь перестал капать; заполыхало небо молниями, громы грохнули, и представление началось. Борис Иванович спокойно на этот раз прокомментировал, что ни из одного путешествия он без приключений не выбирался. А приключения повалили одно за другим…
Я сидел в байдарке в одних плавках под хлеставшим дождём и холодным ветром, неистово работая веслом. Только работой и согревался. Борис Иванович просто ругался: речь была отрывистая, с короткими паузами. Слышались между известными и малоизвестными мне нецензурными словами упоминания реки, меня, Сибири, погоды, грозы… Поначалу я смеялся, но потом настолько замёрз, что челюсти свело, и сил хватало только на икание. Гребу и икаю.
Небо, река, берега слились в одно сплошное серое месиво. Мы уже не могли спрятаться от дождя, он лил, не прекращаясь, а мы уже были настолько мокрые, что никакая сила не заставила бы нас сесть в лодку вновь, если бы мы вдруг остановились, чтобы переждать непогоду. Наконец-то мелькнула Усть-Тара. Отметку в 10 км мы не видели, стоявший впереди столб мог бы стать утешением… «5 км» встретили тяжёлыми вздохами.
