— Я тоже слыхала, что золото они нашли, которое татары тут закопали. В глиняных кувшинах золотые монеты и украшения разные. В Омск отправляли вчера на теплоходе. Вначале пёс их с охранником прошёл, всё проверили, а потом уж ящики выносили. Богатства ужас сколько. Из Омска в Москву повезут — миллионы. Всё в музей.
К слову сказать, Витим от лесной жизни сильно изменился: мускулы его стали резко выделяться под шкурой, полуква-дратная морда стала ещё больше, выглядела она действительно свирепо, потому что щёки-брыли отвисли и изо рта постоянно свисали ниточки слюны. Щенячьи повадки ушли, и вместо глупого подросткового проявляться стало природное бойцовское.
Однажды к лагерю приблизилось стадо коров. Боксёры по природе очень любопытные, вот и сунулся Витим к ним поближе познакомиться. Коровы в зарослях кустарника скрылись. Пёс за ними. Слышу я вначале удар «шлёп», а потом вижу, как над кустами воспарило тело моего пса и «шмяк» оземь. Несколько секунд он лежал на земле замертво, в нокауте, а потом поднялся на ноги, постоял, пошатываясь, несколько секунд, отряхнулся и опять в кусты. Коровы, судя по шуму и треску, испугались его ярости и бросились врассыпную. А пастух, который пригнал коров пастись возле нашего лагеря, был верхом на лошади и, увидев, как коровы разбегаются по лесу, разозлился и огрел Витима плетью по спине. Пёс присел от боли, кровавая полоса проступила на рыжей шкуре, но это его не остановило — он буквально озверел. Только теперь боксёр стал атаковать и коров, и лошадь пастуха чуть спереди и сбоку, чтобы не получить удар копытом или плетью. Коровы разбежались по лесу в разные стороны, а лошадь с испугу понесла пастуха по дороге, да так, что он не смог её остановить до деревни. Как от такого зрелища слухам не появиться?
Угли в костре догорали и светились тёмно-красным светом.
Надо бы подкинуть ещё, но сил подняться не было. Я успел подумать: «Если найду силы встать, то упаду как-нибудь на земле неловко… Как бы не в костёр… Уж лучше остаться, остаться… Чуть-чуть поспать. Нет сил даже думать», и потерял себя.
… Матушка Вера стояла в моей байдарке с веслом в руке. В верхней лопасти блестела луна, будто факел.
— Матушка Вера Алексеевна, вы здесь откуда? — Я сплю, и это мне снится.
Она не отвечала. Ярко горел костёр, свет от его пламени отражался в реке, пересекая лунную дорожку.
— Ну так пойдёшь знакомиться с братьями и сёстрами моими? Не струсишь, тогда полезай в лодку. Время уходит.
Я авантюрист по натуре своей. Это от предков мне досталось. Но вставать не хотелось. У костра было тепло и безопасно, а там, в байдарке, по ночной реке куда плыть-то? Но я всё же встал и, зевая, побрёл к лодке. Когда сел впереди на сиденье, матушка Вера оттолкнулась от дна реки, и лодка поплыла.
Она гребла стоя, уверенно и сильно. Откуда только у немолодой женщины силы брались? Мы оба молчали. Вот поворот, один, другой, там какие-то кусты… Тихо, только вода шумит у бортов. Я не спрашивал, куда мы плывём, доверяя ей как человеку, познавшему жизнь, или больше, как родному человеку.
— Правильно, и не спрашивай. Ты хотел увидеть, получишь, что хотел…
Я не возражал. А начал бы возражать, что бы изменилось, когда весь в её власти… Влип.
Наконец байдарка уткнулась носом в берег, я вылез и вытащил её подальше на сухое место. Под ногами хрустели старые ветки, я запнулся о большущий камень и завалился на холодный песок. Матушка Вера уже сошла на берег, обойдя меня, и вошла в темноту, скоро и легко, будто плыла. Я поднялся и поспешил за ней, чтобы не потеряться. Теперь она была впереди, а я чуть сзади.
И казалось, что мы опять в одной лодке.
Ноги путались в траве, по лицу били ивовые ветки, пару раз я падал, споткнувшись об упавшие деревья. Наконец она остановилась. Луна осветила полянку, совсем небольшую, за ней плотной стеной стоял лес. Я увидел всё и всех. Не сразу. Они прятались за деревьями. Наверное, так, потому что, когда остановилась матушка Вера, никого не было: тёмный лес с еле различимыми при свете луны стволами деревьев. А потом, наверное, она подала сигнал, как будто вспыхнула подсветка в лесу, он осветился тусклым светом, похожим на тот, что идёт от гниющего дерева (фоксфаер), только поярче. Буквально через минуту полянка была вся заполнена. Они стояли вперемежку, сколько их? Сотня? Да, около сотни — пятна света, большие светлячки. Цвет их менялся, но преимущественно все они были зеленоватые, со вспышками фиолетового и по концам мой любимый пурпурный, реже розоватый. «Северное сияние спустилось на Землю!» — таким я его видел в детстве, в Арктике. «Она, безусловно, шаманка. Нишанская шаманка… Как я раньше не догадался».
