— В люди надо выходить. В люди. И все обиды, оскорбления забудутся, уйдут, как страшный сон, — уверяла подруг одна из коряг. Сама она лежала чуть в сторонке, как бы за спиной у своих товарок. — В люди идти надо. Человеком становиться. Это же не протест, не противоречие природе, как кто-то там привычно говорит. Мы — новые люди! Мы и феномен, и путь естественной эволюции. Новые люди произойдут от коряг! — призывала она, почувствовав в себе задатки харизматичного лидера. Она была средних размеров пеньком непонятно какой породы дерева, почти без корней, и лежала чуть дальше от «народа» — от своих соседок.
Призыв стать человеком понравился всем. Прямо корни расправились у коряг, только как? Сказать-то всяк может, а вот так, чтобы раз — и поутру уже человек или к вечеру, не шло дело…
Проходили дни, а за ними ночи, травка стала выползать из-под почерневших на солнце пеньков, а чуда не происходило.
— Лежу я тут пень пнём. Сорняки рядом прут из-под земли. Я спрашиваю одного: «Как там, на земле? Что земля, прогрелась ли, далеко ль вода?» Вот помню, в один год засуха была, я корнями-то своими туда-сюда рыскаю — нет воды. Отчаялась уж, думала, всё, засохну. Только в один день как потекло, потекло… Счастье такое было.
— Нашла, что вспомнить…
— А сорняк-то что говорит? Что земля-то здесь, хороша ль?
— А ничего, не жалуются. «Там повыше, может, и получше», — сказал.
— Но, где получше и покрасивше, всех, кто инородец, косят поголовно. Остаются только благородные, декоративные, искусственно выведенные. А исконного, природного, настоящего нет там. Вот такие они, люди-то.
— Значит, мне туда дорога заказана. Я-то из простых, десять раз перекрещённая, полукровка из полукровок. Прадеды мои вообще из Китая привезённые. А уж здесь мои предки с местными перемешалися.
— Перемешались.
— Ась?
— Правильно говорить: «Перемешались».
— Ну я так и говорю. Извольте только, вон какая жизнь, а мы никак не живём. Иртышане здесь обосновались, кто как мог.
— Иртышане?
— Ну по-нашему-то, по-простому, кто на Иртыше живёт, те, стало быть, иртышане. Что ты всё придираешься ко мне? Всё у тебя вечно: как ехало, так и брело… Ну кое-как всё.
— У меня кое-как? Я, между прочим, сюда завезена из питомника…
Услышав это, две другие коряги стали хохотать, десяток их, отчасти переломанных, местами уже белых на концах корней, затряслись от смеха, как от сильного ветра (смеяться они не умели, только скрипели и потрескивали, как стволы деревьев, шатающиеся от бури).
— Коряга из пи-питомника… Ха-ха-ха. Вот уж рассмешила.
— Тебя небось сюда для размножения привезли, а? Мы-то думали, что тебя вместе с весенним мусором принесло из болотца…
Благородная коряга сильно обиделась на своих подружек. Она откатилась поближе к молодой поросли ивняка и зацепилась тонкими корнями за их корни. Больше бывшие подружки друг с другом не разговаривали.
К началу июня из короткого ствола коряги выползли на свет два отросточка и развернули липкие листочки. Её соседки опешили. Нет, они не верили увиденному. Уж кто другой, только не она. Вот если бы кто-нибудь из них, из простых, неблагородных… Ну тогда… Ну что от них ещё можно ждать. Но чтобы эта… Это же…
— Ты?! Ты?! Это что же…
— А как же в люди, как же?!
А сказать-то было нечего.
К концу лета те коряги, что в стороне лежали, отдыхающие люди подрубили для костра, остатки же сгребли рабочие и вывезли их на свалку. Третью, которая ростки пустила, трогать не стали: «Пусть живёт коряга деревом».
Однажды в марте солнце так сильно нагрело кирпичную стенку, что тепло от неё передалось земле, снег с южной стороны растаял, открыв неширокую полоску земли. Чёрная полоска сильнее стала прогреваться, получая тепло от стены и от солнечных лучей. Чёрное, в отличие от белого, принимает тепло, а не отражает и намного больше нагревается от солнца.
Земля грелась целых три дня. Особенно сильно — днём. Сосульки звенели, верхние ручейки бежали по плотному, почти ставшему льдом снегу. И к обеду второго дня на этой самой проталинке появился росток травки. Ещё не зелёный, а с желтизной, совсем молоденький. На третий день солнце просто жарило, на солнце градусник показывал + 15 градусов, и больше — +25.
Но снег ещё таял медленно и неохотно, ветерок заставлял ёжиться, натягивать поглубже шапочку и прикрывать горло шарфом…
Весна ранняя. Но земля прогрелась у стенки настолько глубоко, что своим теплом, как звонком, разбудила червячка.
Он жил там недолго, с прошлой осени, заполз к товарищам, да так и остался на зиму. Кончик его хвостика так сильно нагрелся, что он не вытерпел и проснулся. Сначала он ворочался, во сне подтягивал хвост к себе, а потом вдруг проснулся.
«Видать, весна пришла», — подумал он. Сам-то весны червячок никогда не видел, потому что родился летом. Но старый дождевой червяк, дедушка его друзей, видал и осень, и весну, и лето, он-то и рассказал, что вначале будет холодно и тогда нужно спать. А когда хвостик согреется и почва станет влажной, значит, пришла весна, можно просыпаться и выползать из норки.
