Жизнь — она же такая короткая, а грязь, пыль, мусор — бесконечны и вечны. Они — продолжение конца жизни. Умерло платье как платье — нечто индивидуальное, неважно, сшито ли оно портнихой на ножной машинке «Подольск» бывшей фабрики «Зингер» или выпущено предприятием «Большевичка». Его подбирали, а потом подгоняли под себя не терявшие женственности женщины в соответствии с доходами семьи. И вот первый выход, кто из них радовался больше: платье или его хозяйка? Отслужило.
Вместе с платьем ушли воспоминания, укорочена до жалкого обрубка память. Осталась лишь куча чего-то обезличенного: ветоши, тряпья, которое пойдёт вскоре на половые тряпки… Где бабушкины сундуки, где пыльные чердаки? Куда лазить девчонкам и мальчишкам, где искать концы чудесного бабушкиного прошлого? Выпито шампанское — символ безудержного восторга, гимна жизни, а бутылка, пробка, пакет валяются под забором уже, как мусор, как что-то неприятное, осуждаемое…
Так зачем же тогда тратить столько времени на то, от чего избавиться до конца невозможно? Зачем трепать тех, с кем было так хорошо и счастливо, сокращать их и без того короткую жизнь постоянными полосканиями, выжиманиями, истираниями до дыр, до лохмотьев, до того состояния, после чего только в пакет с мусором? Ведь вы тоже постареете, выйдете из моды, на всех вас рано или поздно окажутся неотстирываемые пятнышки, незаштопываемые дырочки. Вы согласитесь с тем, чтобы в какой-то момент вас начнут рвать на тряпки?.. Нет?
Две подруги у стены дожидались, пока принесут ведро с водой. Чувствовали они себя неважно: у швабры перестал застегиваться замок, то ли поржавел, то ли погнулся, и тряпку он еле удерживал; бывшее платье истёрлось вконец — одни пучки серых ниток, и те дурно пахли, несмотря на то что их промывали с мылом и просушивали. Похоже, что их обеих скоро заменят на те новинки, о которых говорил щёголь веник — выходец из супермаркета. Иностранец вредный.
— Ох-хо-хо, да не вертись ты так. Никак не получается тебя прихватить покрепче. То ли ты исхудала совсем, одни нитки остались, то ли у меня совсем уж сил нет. На пенсию пора.
— Какая у нас с тобой пенсия? Скинут как-нибудь в мусоропровод… К тому всё катится. Когда мы с тобой в последний раз пол тёрли? Не помнишь? И я не помню. Кончились праздники и веселье. И поди пойми причину.
Была платьем парадным, стала домашним — грустно.
Когда из домашнего стала тряпкой половой — опять грущу.
Половой тряпкой перестаю быть — вновь слезы наворачиваются… Ну где ведро, куда запропастилось? Тряхнём стариной, что ли, может быть, уж в последний раз…
Ведро принесла незнакомая тётка. Посмотрела на швабру, на то, что раньше тряпкой было, вздохнула и ушла на некоторое время, а когда вернулась, держала в руках старый пододеяльник. Оторвала от него большой кусок и опустила в ведро.
Замерли подруги… А тётка вытащила новую половую тряпку, отжала и, наклонясь низко, стала мыть пол, начиная с дальних углов, под шкафами, столами, не оставляя сухого места и не пропуская ничего.
На столе лежал кошелёк. Гриша взял его в руки и старательно стал перетряхивать все отделы, уголочки, подкладочки… Со вчерашнего вечера ничего не изменилось — кошелёк был пуст. Было утро, и хотелось есть. Он посмотрел на своего соседа по комнате. Тот ещё спал, прижав к себе подушку.
Гриша послонялся по комнате и, вздохнув, вышел. Он вернулся минут через пятнадцать. В одной руке держал гранёный стакан, на дне которого тонким слоем лежал чай. В другой — половину батона. Гриша бережно положил добытое на стол и сходил за кипятком. Затем заварил в стакане чай и посмотрел на батон. Потом посмотрел на соседа. Потом опять на батон… Вздохнул и разломил батон две части. «Чай будешь пить?» — спросил он соседа.
Сосед проснулся мгновенно. Он поменял положение из лежачего на сидячее, взял свою кружку, отлил туда больше половины заварки, налил кипятку и шумно отхлебнул: «Хлюп-бр-хр», звук, как вода из раковины ушла, а потом назад воздух: «А-а-а». И так несколько раз, пока не осушил стакан. Не останавливаясь, сосед налил вторую порцию чая и после этого посмотрел на один из кусков батона. Взяв тот, который был чуть побольше, стал есть его, кроша под стол.
Григорий молчал и читал.
«Побыстрее бы ты доел и убирался куда-нибудь». — Ему хотелось сидеть у окна, читать книгу и пить чай в одиночестве. В животе урчало, но он терпел, дожидаясь счастливых минут.
Сосед не торопился. Батон был слегка чёрствый, и он хрустел им, как сухарём. Корочки размачивал в чае, а потом шумно их сосал. «Ох, больной я сегодня что-то», — сказал сосед глухим хрипловатым голосом. Его половинка батона была съедена, и он смахнул в рот крошки со стола: «Болею я…»
«Чтоб ты подавился, ну заканчивай быстрее», — подумал Гриша, с неприязнью посмотрев на него, чуть опустив книгу, но вслух только пробурчал сочувственно.
