Фиске смолк, продолжая смотреть через стекло внутрь кафе, где люди покупали освежающие напитки. Они казались беззаботными и счастливыми, преследовали какие-то вполне осязаемые цели; они были всем, чем он никогда не сможет стать. Джон снова повернулся к Саре.
— Я продолжал снова и снова арестовывать плохих парней, но создавалось впечатление, что они оказывались на улице еще до того, как я начинал заполнять бумаги. И они могли пристрелить тебя без малейших колебаний — так ты наступаешь на таракана. Понимаешь, они тоже играли в игру «мы против них». Ты их сплачиваешь. Молодые и черные, попробуй поймать, если сможешь. Копы тебя преследуют? Убей их, если сможешь. Все происходит быстро, и тебе не нужно делать выбор из-за отдельного человека. Это как наркотик.
— Но так поступают не все. Мир не состоит из таких людей.
— Я знаю. Знаю, что большинство — черные, белые и все остальные — хорошие люди и ведут сравнительно нормальный образ жизни. Я действительно хочу в это верить. Но как полицейский я не сталкивался с такими людьми. Нормальные корабли не заплывали в мою гавань.
— Значит, та перестрелка заставила тебя многое переосмыслить?
Джон не стал отвечать сразу.
— Я помню, как опустился на колени, чтобы посмотреть, что с парнем, который упал, — медленно заговорил он, — но оказалось, что он лишь имитировал судороги. Я услышал выстрел и крик моего напарника, выхватил пистолет и стал поворачиваться. Сам не знаю, как я успел выстрелить. Пуля угодила парню в грудь. Мы оба упали, он уронил пистолет, но я сумел удержать свой. И навел на него оружие. Он находился всего в футе от меня. После каждого его вздоха кровь красным гейзером вырывалась из пулевого отверстия у него в груди. Он издавал свистящие звуки, которые я часто слышу во сне. Его глаза стали стекленеть, но тут ничего нельзя утверждать наверняка. Я знал: он только что стрелял в моего напарника и в меня. Казалось, мои внутренности растворяются. — Джон сделал глубокий вдох. — Мне ничего не оставалось, как смотреть, как он умирает, Сара. — Он замолчал, вспоминая, что мог стать еще одним полицейским в гробу, похороненным и почти забытым всеми.
— Твой отец сказал, что, когда вас нашли, ты обнимал его, — мягко напомнила Сара.
— Мне показалось, что он попытался схватить мой пистолет. Один мой палец лежал на спусковом крючке, другой я вставил в дыру у себя в животе. Но он даже руки не поднял. А потом я услышал, как он заговорил. Сначала я едва различал его слова, но он повторял их до тех пор, пока я не понял.
— И что он сказал? — тихо спросила Сара.
Джон выдохнул; ему вдруг показалось, что сейчас из его ран снова брызнет кровь и усталые внутренние органы откажутся работать на двадцать лет раньше срока.
— Он просил меня его прикончить. — И, словно отвечая на ее невысказанный вопрос, продолжал: — Я не мог. И не стал. Однако это не имело значения — через несколько секунд он смолк.
Сара выпрямилась, не в силах ничего сказать.
— На самом деле, я думаю, он боялся, что не умрет. — Фиске задумчиво покачал головой, ему стало труднее говорить. — Ему было всего девятнадцать. Я казался ему стариком. Его звали Дарнелл — Дарнелл Джексон. Его мать подсела на крэк, а когда ему было лет восемь или девять, заставляла заниматься проституцией, чтобы получить деньги на наркотики. — Он посмотрел на Сару. — Тебе это кажется ужасным?
— Конечно, кажется. Да!
— А для меня — обычное дело, хорошо знакомое дерьмо. У меня появился иммунитет к этому… по крайней мере, я так думал. — Джон облизнул сухие губы. — Но после Дарнелла ко мне вернулась способность к состраданию. — Он тревожно улыбнулся. — Я называю это озарением со стальной оболочкой. Две пули в моем теле, умирающий рядом парнишка, который просит, чтобы я его прикончил… Трудно представить событие, способное заставить человека усомниться в том, во что он прежде верил. Но в ту ночь со мной это случилось. — Фиске задумчиво кивнул. — И теперь я смотрю на будущее мира исключительно в контексте Дарнелла Джексона. Он — моя версия ядерного холокоста, вот только произойдет он не через несколько секунд. — Он посмотрел на Сару. — Мною движет ужас.
— А я думаю, что тобой движет забота о людях. Ты делаешь много хорошего.
Фиске покачал головой, а его глаза заблестели.
— Я не какой-нибудь богатый белый адвокат, благородно спасающий маленьких Энисов по всему миру. И только после того как парнишка выстрелил мне в живот, я утратил прежнее равнодушие. Как ты думаешь, многие ли люди действительно думают о других?
— Ты не можешь быть таким циничным, верно?
Некоторое время Фиске молча смотрел на нее.
— На самом деле я самый многообещающий циник из всех, кого ты встречала.
— Ты все правильно сделала, Бет. Несмотря на испытанную тобой боль. Однако я все еще не могу поверить в то, что ты рассказала о Саре. — Джордан Найт покачал головой. Они сидели на заднем сиденье правительственного лимузина, ползущего, бампер к бамперу, в сторону их квартиры в Уотергейте. — Возможно, она просто не выдержала. Давление было огромным.
— Я знаю, — тихо ответила Элизабет Найт.
