И обычных забот никто с меня не снимал. Каждый день ровно в восемь — пятиминутка. До этого — ля-ля: «разделили с сыном квартиру», «он мне сказал», «я ему сказала», «выгнала мужа», колготки, дети, пьянка, базар, мясо. А в столе приемничек, чуть слышный. Но едва начнет пикать восемь, выкручиваю на полную громкость. Тогда уж, кто не успел, бегут, на ходу завязывая тесемки, только бы ногу поставить в дверь. И — оперативка, которая, конечно, ни в какие пять минут не укладывается, хотя лишних слов не тратят. Докладывает дежурный: столько-то поступило, столько-то родили, столько-то в родах. Докладывает старшая детского отделения: столько-то младенцев, синел — не синел ребенок, как брал грудь, как часто марался, какая попка, какой пупок. И дальше на полный ход.
— Антон Аполлинарьевич, посмотрите, пожалуйста, мамочку — кровит.
— Антон Аполлинарьевич, у Дягилевой положение плода поперечное. Схватки слабые.
С Дягилевой, значит, надо решать. Первая беременность, ребенок доношенный, вот только лежит не так.
— Нина Андреевна, — говорю я Дягилевой, когда она, морщась от боли, входит в кабинет. — Нина Андреевна, послушайте меня внимательно. Ребенок у вас не головкой вниз лежит, как положено ему, и даже не задиком, а боком. Вам самой едва ли удастся его родить.
Двадцатилетняя Нина Андреевна напряженно смотрит мне в лицо.
— Есть две возможности, — продолжаю я четко и медленно. — Первая: делать операцию, кесарево сечение, при этом мы спасаем и ребенка и вас. И вторая: идти на самостоятельные роды, в этом случае, всего вероятнее, ребенка мы потеряем.
— Операция… кесарево сечение… опасная? — спрашивает Дягилева.
— Операция есть операция. Не такая уж редкая. Но после нее какое-то время нельзя беременеть.
— Я сама не смогу разродиться?
— Вернее всего, нет. Остается, конечно, шанс, что ребенок успеет повернуться правильно. Но шанс очень маленький.
Дягилева переводит встревоженные глаза с одного лица на другое, но сейчас ей никто не поможет.
— Ребенка разрежут?
— Да, если не сможете родить. Но вы же еще совсем молоды. У вас еще будут д р у г и е дети.
— С мужем можно посоветоваться?
— И можно и нужно, Нина Андреевна.
Вызываем мужа. В предродовой кто-то уже кричит в голос. Крик переходит в натужный вой — скоро роды.
Разговор с мужем Дягилевой — сначала отдельно от нее. Парень испуган, и все-таки он очень здоровый, очень благополучный. Ловлю себя на мысли, что начинаю смотреть на мужчин глазами рожающих женщин. Объясняю ему ситуацию.
— Сама родить не сможет?
— Вот дверь, — говорю я ему. — А вот шкаф. Если шкаф развернуть к двери вот так, он пройдет. А если этой стороной… Но здесь комната — в ней можно развернуть шкаф. А там тесный мускулистый мешок.
— Развернуть не можете?
— Будем пытаться, но вероятность очень мала.
— А сам ребенок не развернется?
— При сильной родовой деятельности иногда это случается. Но у вашей жены схватки реденькие и слабые. Так что очень мало надежды.
— Операция опасная?
Ну, и так далее. Растерян, мнет шапку.
— Сейчас подойдет жена, — говорю я ему. — Посоветуйтесь, подумайте.
— Она может ходить?
— Может.
Они так и не сели, хотя я пригласил их располагаться удобнее. Она стоит на вялых ногах, сутулясь — в шлепанцах, в халате, из-под которого видна длинная желтоватая дезинфицированная сорочка.
— Ну что делать? — спрашивает она.
— Не зна-аю. Как хочешь, Нина. Как лучше. Доктор говорит, операция не очень опасная.
Покачав головой, она объясняет ему, как несмышленышу:
— Потом остерегаться надо. Нельзя беременеть. Абортов нельзя.
— Не знаю, — снова бормочет он. И ко мне: — Доктор, а если без операции?..
— Конечно, — заканчиваю за него я. — Она еще молодая, у вас, всего вероятнее, еще будут дети.
Звонят из исполкома — приглашают на совещание. Объясняю, что не смогу.
— Ну, решили? — спрашиваю, положив трубку.
Он молчит, смотрит на нее.
— Не нужно операции, — говорит она.
— Хорошо подумали? Потому что сейчас вам, голубушка, не очень больно, а потом станет больно по-настоящему, вы скажете: хочу операцию, а уже поздно.
Оба молчат, он смотрит на нее, она — в пол.
— Не надо операции, — говорит она так же бесцветно, как в первый раз.
— Ну что же, — говорю я как бы с облегчением. — Нянечка, скажите Алле Борисовне, что она может идти домой, операции не будет. И вы, — говорю я мужу Дягилевой, — тоже ступайте. Не волнуйтесь, будем делать все, что требуется.