А Васька слушал эти разговоры и уже кой-чего просекал.
Нет, и при Антонине Васька школу очень любил. Любил он и Антонину, когда она играла, склонив на плечо голову, а аккордеон рыдал у нее на коленях. От его голоса и Ваське хотелось всплакнуть, хотя на слезы он не скорый и сам давно забыл, когда в последний раз плакал.
Не любил он только до отвращения домашние задания. Все как-то времени на них не хватало. Каждый вечер мать выкрикивала в темноту с крыльца: «Васька! Домой! Уроки делать, Василий!» И он через силу бросал друзей и тащился домой, как на тяжелую работу. Мать за шкирку втаскивала его через порог, сдергивала заснеженное пальто или мокрую куртку и гнала за уроки.
— Дай хоть парню поесть сначала, — робко просил отец.
— Успеет. Пробегал, дак теперь пусть перетерпит.
Васька грел у печки задеревенелые пальцы и садился за постылые уроки. Когда он научился понимать по часам, то посчитал, что не так уж много времени они берут, а кажется, сидишь весь вечер. И математику, и русский он делал за пятнадцать минут, стихи учил с лету. Теперь он ставил перед собой часы и после каждой строчки поднимал на них глаза — стрелка почти не двигалась. Правда, после того, как его оставили пару раз после уроков и заставили заново делать домашнюю работу, он старался писать почище. Уж лучше побегать вокруг школы, поглядывая в окна на двоечников, чем сидеть и маяться там самому.
Учился Васька хорошо, без троек в четвертях. Так, по будням случались, правда, всякие оценки, двойки тоже. Однажды Зинаида, гневно потрясая его тетрадкой, показала ее всему классу:
— Полюбуйтесь, ребята, этим безобразием! Так писали, наверное, неандертальцы, первобытные люди.
Она разорвала тетрадку поперек, так, что получились две маленькие тетрадки, и вручила их Ваське.
А вечером Васька уже рассказывал родичам про неандертальцев, умолчав, понятно, про себя. Вышло все неожиданно. Когда гнев у Зинаиды прошел, а остывал он так же быстро, как и вспыхивал, Люська из Крестовки, самая настырная, не удержалась и спросила, кто такие неандертальцы? Зинаида вдруг рассмеялась и пошла наверх за книжкой с картинками про этих самых неандертальцев. После этого Ваську несколько дней звали неандертальцем, но потом забыли. Слишком длинное слово, не проглотишь, да и опасно: Васька хоть и третьекласснику мог свободно в зубы дать.
В школе всякое случалось, были и другие неприятности, но никогда он зла долго не помнил и все равно любил своих учительниц, первую и вторую.
Когда учительницы оставляли ночевать Люську и Генку с Крестовки, он им завидовал до боли сердечной. Он бы все отдал, хоть свой велосипед, чтобы посидеть весь вечер и ночевать на вышке. А бывало это в лютые морозы, вьюги или распутицу, потому что Люська с Генкой ходили каждый день за три километра. А на большой перемене Люське с Генкой давали чаю, а остальные бегали перекусывать к себе домой. За это учительниц бабы хвалили, а матери крестовских учеников всякий раз, как приходили в магазин или по делам, заносили им то рыбы, то мяса, то банку свежих сливок, и долго нараспев благодарили и кланялись, и обещались не оставаться в долгу. Счастливчикам Люське и Генке все завидовали.
Так и промчались совсем незаметно эти три года в школе. Васька только в конце лета понял, что не будет больше ни вышки, ни Антонины, а надо ехать в четвертый класс черт-те куда в поселок, да еще и жить там в интернате.
Утром первого сентября все собрались на пристани. И Ванька со своей мамашей, и все интернатские, которые ехали не в первый раз. Крапал дождик, день выдался пасмурный, тяжелый и давил на душу своим влажным сумраком. И Ирина Матвеевна с утра встала пасмурной, «не с той ноги», как говорил отец, и погода тут была ни при чем. А Васька беззаботно носился с дружками по берегу, и на «Заре» ему хотелось плыть долго-долго, а ехали-то всего ничего, несколько минут. Весь поселок усыпали белые фартуки и цветастые, праздничные шали, но сам он был неуютный, с черными домами, и не понравился Ваське. В этих домах-бараках, оставшихся с прежних, казенных времен, теперь жили сезонные рабочие. Приезжих здесь было много, и строили дома вкривь и вкось, кому как понравится. Поселок рос и становился все неказистей.
Первым делом пошли с матерью устраиваться в интернат. В комнате стояло пять кроватей. Они с Ванькой заняли две, разложили по тумбочкам вещички, и не зная, что дальше делать, присели у стола, оглядывая свое новое жилье. Оглядывать особенно было нечего, и как-то не верилось, что здесь надо жить. В коридоре мать долго разговаривала с толстой тетенькой, просяще гладила ей локоть и сунула незаметно большой сверток с рыбой.
— Я бы и к себе его взяла, — говорила тетка, проворно пряча рыбу. — Но ты ж знаешь, сколько у нас народу. Самим спать негде.