Как-то в сентябре завезли в магазин маринованные огурчики в больших банках. Ирине Матвеевне жгуче захотелось этих огурчиков, как перед смертью. Она принесла домой сразу три банки и тут же в один присест десяток огурцов съела. Зашла соседка, любимая с молодости подруга. От огурчиков, сморщившись, отказалась и, посмеиваясь, глядела, как жадно хрустит Ирина Матвеевна.
— Что это тебя так разобрало? С чего? Уж не с приданым ли ты, соседка?
Это предположение рассмешило Ирину Матвеевну до слез. Младшей, Таньке, шел десятый год. Она уж и забыла, как это — рожать, и на своей женской судьбе поставила крест, дожидаясь теперь появления внуков и нового положения — бабки. Поэтому она так ответила соседке:
— Что ты баешь, дорогая подруга! Моя родилка, как кадилка: покадила-покадила и давно сгасла.
— Ну гляди-гляди.
— И глядеть нечего, хоть прогляжу все глаза.
Об этом веселом разговоре Ирина Матвеевна тут же позабыла. Быстро промчалось время в заботах, но как ни велики были труды-заботы, юбка на Ирине Матвеевне не сошлась. Ахнула она и не хотела, не могла верить, что свалилась на нее такая напасть. Стыд и срам — старуха затеяла рожать вместе с дочкой и невесткой. Нельзя сказать, что это уже такая редкость у них, чтобы баба рожала в сорок пять лет. Ее мать и свекровь рожали и в такие годы, но тогда времена были не те. Сейчас ей уже было страх как совестно, не столько перед деревней, сколько перед собственными взрослыми детьми.
Нападала минутами большая досада на своего молчаливого мужика, как будто он был всему виною. Не сдержав досаду, она повоевала день-другой у печки, погрохотала чугунами и сковородками, покрикивая на мужа и детей. Дети попрятались и притихли по комнатам, муж глядел с укоризной — развоевалась баба. Но спрашивать не стал, сама скажет, когда простынет чуть. А когда услышал новость, не удивился, он вообще ничему не удивлялся. Пробурчал немногословно, что, дескать, прокормим и этого, и вырастет, как все. Она других слов и не ждала.
Не поздно еще было съездить в район. Она уже рассчитала, что, если утром раненько поехать, вечерней «Зарей» можно вернуться, и все начнет потихоньку забываться и забудется. Но изнутри подтачивал совестливый страх, а забудется ли, не замучает ли ее грех? От людей-то его спрячешь, от себя — нет. У них, староверов, — это грех самый страшный. При матери Ирина Матвеевна и заикнуться бы не посмела. Матушка могла и побить, а рука у нее была тяжелая.
Где-то на самом дне этих суетных мыслей, прикидок и страхов лежала себе спокойно и дождалась своего часа дума самая главная, настоящая — о том, что все случится, как судьба велела, и никуда от нее не денешься. И сама Ирина Матвеевна про ту думу знала, но все надеялась, что найдется как-нибудь другой выход, простой и легкий.
Но кто подскажет этот выход? Сама она его не видела. Вечерами сидела она одна в своей спаленке, глядела в сизые окна, вздыхала. Мерцали в полутьме оклады икон, еще скорбнее и светлее, чем днем, сияли их лики. В жизни Ирине Матвеевне не пришлось много разговаривать: мужик — молчун, дома бывал редко, а на ферме она общалась больше с коровами, чем с людьми. И если случалось с кем говорить от души, то только с ними, со своими святыми. Были они все разные: одни родные, все понимающие, другие — чужие, которым не было до нее никакого дела. Самых любимых Ирина Матвеевна поставила поближе к себе, на стол. Николая-угодника еще в войну подарила ей одна женщина, сосланная с Украины. И она сразу полюбила этот образок за то, что глаза у угодника были совсем живые, теплые и лицо простое, человеческое. Ей тогда хохлушка рассказывала, что Никола-угодник — это самый настоящий деревенский святой. Ему можно рассказать про сенокос, и хороший ли был год, и про хозяйство. А когда корова не могла растелиться, всю ночь бегала к нему Ирина Матвеевна из хлева и просила помочь.
Богоматерь Тихвинская досталась ей от бабушки. А бабушка сама была с Мезени и как-то попала замуж сюда, за деда. Эту икону привез бабушке ее тятенька то ли с Устюга, то ли с самого Архангельска. Богоматери рассказывала Ирина Матвеевна про своих беспутных сыновей и про других детей — она очень понимала и интересовалась. На Сергия Святого Радонежского тяжело ей было глядеть: его стыдящий, жгучий взор жег глаза. Сергия молила она помочь детям в учебе и в работе. Сергий очень строг, но помогает в делах. А в этом старинном складне, что распахнул на полке дверцы, жили два великих труженика, святые апостолы Петр и Павел, рыболовы и охотники, как и хозяин дома. И складень, и эмалевые цветные иконки, умещавшиеся на ладони, — наследство другой бабки, староверки. С детства выросла Ирина Матвеевна словно в двух верах и ничуть этим не смущалась. И разницы большой она в них не видела, кроме той, что одна бабка крестилась двумя пальцами, а другая тремя. Святых своих она любила больше жизни. Когда ездила к сыну в Ленинград, накупила в церкви еще десяток образков, правда, дешевых, бумажных. И были теперь у нее советчики и помощники на все случаи жизни.