После уроков мать его дождалась, и пошли в гости к той самой тетке, маминой подруге смолоду. Она, оказывается, работала в интернате нянькой. Мать строго приказала слушаться няньку — она поможет, если будет какая нужда. Посидели в гостях и пошли по магазинам. В поселке три магазина, и в каждом что-нибудь купили: и машинку с дверцами, как настоящую, и набор оловянных солдатиков. Мать купила бы все, что ни попроси, но как-то ничего не глянулось и настроения не было. Дала еще денег, сколько он и в руках никогда не держал, и с вечерней «Зарей» уехала. Васька проводил белую «Зарю» и побрел в интернат, больше идти здесь было некуда. Только в пустой интернатской комнате он вдруг понял, что мать действительно уехала, и начинается для него, хочешь — не хочешь, какая-то другая жизнь. Комната была чужая, голая и обшарпанная, а стены холодные, как у них в погребе.
Ночью Ванька долго плакал. Они лежали в темноте, слушая Ванькины всхлипы и шуршание крыс по углам. Одну Васька сегодня видел. Большая, рыжая, она медленно обнюхала ботинки под кроватью и ушла куда-то по своим делам, в нору. Не страшная крыса, только хвост очень длинный.
Пришла нянька, мамкина подруга, и села на край Ванькиной кровати, так что кровать под ней хрустнула и испуганно примолкла. Она долго шепотом утешала Ваньку и пела ему, как маленькому, прибаюкивая:
Никто не спал в их комнате. Все лежали и прислушивались к каждому слову, и вспоминали, наверное, одной то же. Васька вспомнил стишок, которым часто его дразнила мать.
А зыбок таких она ему не пела.
Ванька похлюпал еще чуть и затих. Ушла нянька. Больше Васька ничего не помнил из того дня.
Ирина Матвеевна возвращалась домой последней «Зарей». В круглое стекло били веером брызги, перед глазами все тянулись бесприютные, унылые от дождя берега. Ирина Матвеевна отвернулась от соседки и не могла себя заставить даже словечка вымолвить ей в ответ. Она угрюмо молчала целыми днями, когда наваливалась тяжелая забота. Ванькина мать на берегу всплакнула, но Ирина Матвеевна сдержалась и не показала своих слез.
Все ее дети выросли в интернате. Старшие двое, правда, жили у старенькой бабки, ее тетки, пока та не померла. Потом подоспели еще двое, потом Танька, и все они жили в интернате, все вместе, поэтому за них и не так душа болела. В субботу вечером мужик запрягал лошадь, и Ирина Матвеевна бежала с вечерней дойки и знала, что дети уже дома и ждут ее.
Столько она и видела их, своих детей. Вот бабы жалуются: «Жизни не видали — одна работа, да только замуж вышли, дети навязались». Она тоже рожала и тут же сдавала в другие руки — матери и свекрови. На ферму убегала в пятом часу утра, возвращалась к ночи. В обед прибегала кормить, да и кормить-то своих детей по-человечески не всегда могла, подкармливали бабки из рожка. Счастье еще великое, что у нее были старухи и хороший, непьющий мужик. А другие бросали детей так, как придется, и грудных тоже. Декретных отпусков тогда не признавали и не давали подолгу рассиживаться после родов.
Детей ее вырастили бабки. Ну и что ж, она в этом виновата? У всех дети в те времена росли, как крапива у забора. Это сейчас с ними носятся: не знают, чем накормить, во что одеть получше.
Но Ваську, нежданного-случайного, Ирина Матвеевна выкормила и вырастила сама. Впервые на шестом ребенке довелось ей испытать настоящее счастье материнства, а не только мытарства. Это была целая история. Родился Васька на свет, как и все дети. Родился здоровым, болел мало. Но только после того, как он окончательно появился на свет, все поняли, что он в семействе очень кстати и даже необходим, особенно для своих немолодых родителей, для которых стал утешением и радостью. А поначалу, надо признаться, когда он только предварительно оповестил о своем намерении явиться на свет, Ирина Матвеевна пережила немало горя и стыда, — не всех же счастливцев планируют и ждут.
В то лето, десять лет назад, Ирина Матвеевна выдала замуж дочку. И сын весной женился. Женился кое-как, больно рано. Только уехал осенью из дому, как приспичило жениться. От всех этих событий и от трудного, дождливого лета (еле-еле сена накосили корове и боялись, не хватит до весны) Ирина Матвеевна была в большом беспокойстве и только-только начинала в чувство приходить. Муж ее, Сергей Федосеевич, никогда в беспокойстве не бывал и все принимал как нормальное течение жизни.