От нечего делать он тупо перечитывал слова на открытке. Слова были тусклые, безжизненные. И вдруг ему захотелось придумать и написать что-нибудь свое. Можно, конечно, «милая или дорогая мамочка», но от этой ласки стало неловко. Васька вспомнил строгое, спокойное лицо матери с редкой улыбкой. Нет, так писать нельзя. Нужные слова всплыли к нему в уши вместе со звонком, неизвестно кем подсказанные. Под гром звонка он быстро приписал на открытке: «Живи, мама, хорошо! Твой сын Василий». Это были те самые слова, которые подходили его матери, и за них не было неловко.
Пока шли уроки, еще ничего. Но как только они кончились, Васька вспомнил, что дом его далеко и идти ему сейчас некуда. И опять засосала нудная, тоскливая обида и зависть к тем, кто сейчас разойдется по домам. А тут еще поселковые некоторые стали дразнить их «приютскими», а интернат «приютом». Ваську поначалу это прозвище ошеломило. Слово-то он и раньше слышал, и думал, что приютские дети — это те, у которых нет родителей, круглые сироты. Но теперь почему-то, когда его дразнили этим словом, весь вскипал яростью и готов был броситься на обидчика с кулаками. Из-за чего, из-за чепухи. Подумаешь, какой-то дурак придумал, а другие дураки повторяют.
Все уже разбежались, опустел класс, когда и понурый Васька отправился в свой «приют». Вчера дежурил по интернату математик. Он молодой, неженатый, делать ему нечего, говорила нянька, поэтому и сидит с детьми допоздна. И уроки с ними делает, и ужинает, иногда вечером водит их в кино. Сегодня дежурит историчка. Это значит, посидит часок и побежит домой. Опять Чупров, Чуприла будет ходить по комнатам, задираться и лезть в драку. И сделать ничего не сделаешь — вон какой мордоворот, даже учителя его боятся. Скоро жениться, а он все в шестом классе сидит. При воспоминании о Чуприле Ваське стало совсем лихо. Давно уже перешли к Чуприле машинка с дверцами и Васькины наличные, и все, что было ценного у Ваньки и мальчишек из их комнаты. Чуприла или отобрал, или выиграл в карты. В интернате вовсю играли в карты, своя колода была в каждой комнате. Против карт Васька ничего не имел, но с Чуприлой никто не хотел играть, а попробуй отказаться — сразу лезет бить.
Ваське так захотелось домой, хоть криком кричи. Он послонялся еще немного по двору и понял, что не выживет до праздника три дня. Это слишком много. Если уйти сейчас, не дожидаясь обеда, то ночку он поночует дома, а завтра утром можно вернуться. Что-нибудь обязательно будет: или машина колхозная пойдет, или почта, или из магазина поедут за товаром. Правда, мамка… Но он прибежит вечером, батя уже будет дома и не даст ей драться. Когда решение было принято, веселая сила так и хлынула в него, перехлестнув тупую усталость и непонятную слабость во всем теле. Он лихо поскакал в интернат, как жеребенок-бегунок за матерью. Вдруг и солнышко выглянуло, как бы приветствуя Васькино намерение бежать.
Только он швырнул ранец под кровать, как пришла нянька и повела обедать. Чуть-чуть не успел Васька, проболтался в школе. Нянька стерегла его, то и дело заглядывала в комнату — на месте ли малый, не побежал ли опять. Пришлось смирно идти на кухню, а перед этим снять форму. Нянька очень ругалась, что весь пиджак в мелу:
— Ты че же, им доску вытираешь, Вась?
Он подумал и надел не старые штаны для улицы, а новый спортивный костюм, старший брат прислал на день рождения. Полюбовавшись белыми полосками на рукавах и потрещав перед Ванькой «молнией», он пошел обедать и снова получил выговор.
— Ты чегой-то вырядился? Мало тебе формы, и костюм новый заварзюкаешь.
Васька промолчал, но подумал, что это даже хорошо, что он переоделся: в костюме идти легче и веселее. После обеда пришлось еще немного подождать, потому что нянька все время маячила в коридоре, сгоняя на обед новую партию интернатских и продленщиков. Потом она заглянула в комнату, велела ему часок погулять и садиться за уроки.
Перед тем, как выкатиться за дверь, Васька достал открытку с Микки Маусом и спрятал ее на груди за рубашкой. Самое главное чуть не забыл — подарок матери. А может, и не вернусь теперь до праздников, лукаво сверкнула мыслишка, но Васька тут же пресек ее честным намерением вернуться завтра же. Открытку, впрочем, взял все равно. Ванька запищал ему вслед:
— Ты куда, Вась?
Ваньку стало жалко, они всегда гуляли вместе. Конечно, просто на улицу Васька его взял бы, но бежать с ним трудно — обузно, не дойдет.
Нянька отняла у него много времени, да еще пришлось дать крюк, чтобы она не увидела его в окно. У реки он влез по колено в сугроб, набрал полные ботинки снегу и пожалел, что не надел валенки, в ботинках идти легче, зато неудобно.
Солнце незаметно убралось, отработав по-зимнему недолго, и наступило сероватое зимнее предвечерье, словно смешались и на время примирились день с ночью. Да, задержался Васька, был бы теперь на полпути.