— Ясно, что давно так, мы с тобой не помним. Жил он у себя в келье, в одиночестве, молился. А люди-то будут пахать, а у него конь хороший, ядреный, идет по реке — только копыта мочит. А если мужики-то его ругают, то он возвращается, а вода-то — по грудь.
— Мам? А Аника еще жив? А конь где сейчас? — нетерпеливо перебивал Васька.
— И Аника давно помер, и конь еще раньше его, — обреченно махнул рукой отец, но видно было, что он смеется.
— Чтоб язык твой поганый отсох, — не выдержала мать, но тут же взяла себя в руки и снова заговорила по-божественному:
— Аникей родом из Латьюги, говорят. И день свой есть у этого святого — 17 ноября. В этот день много народу к келье сходится. Даже издалека едут больные и с потерями. Если что случится — заболеешь или пропадет что, ему, Аникею, сулишь деньги-то. Рядом озеро. В это озеро деньги бросают, моют лицо, и это помогает. Добрые люди к тому месту молиться ходят. Не только в ноябре, а в любое время.
Ваське было интересно, что скажет батя. Ясно, что у бати было другое мнение насчет Аники. Почему он подсмеивается? И над кем подсмеивается — над маманей или над Аникой. Как-то вечером лежали они с батей на печке, грея спины. Васька чертил карандашом чертиков прямо на потолке и слушал:
— Аника-то был скорей всего такой же человек, как и мы с тобой, Вася. Родился, видишь, говорят, в Латьюге и долго жил, как все. И вот в один прекрасный день открылись у него глаза, и он подумал: как же это я живу? Плохо. Плюнул он, бросил все и ушел куда глаза глядят. А куда тут далеко уйдешь? Только в тайгу, да в болота. Построил он в лесу избушку и стал жить один, как лешак, отходить понемногу от мирской-то жизни. Молился, конечно, не без этого, посты соблюдал. И очень ему такая жизнь понравилась, и я его понимаю, Вася. Не то, чтоб я так хотел жить всегда, нет. Но живал я в таких избушках по целым неделям, приходилось, — и очень это хорошо для человека. Словно очнешься, вокруг поглядишь и на себя самого. Вот давай, расти поскорей. Будешь со мной на охоту ходить.
Васька заинтересовался и, бросив карандаш, привалился к отцу, поставил локти ему на грудь.
— Ну вот, жил он поживал со своей лошадкой в лесу. Зачем он ее держал, не знаю. Думаю, для души. Люди надоели, а со скотиной все-таки веселей. Ну и для прокорму, конечно. Даст мужикам на пахоту, они ему за это зерна насыпят. Поначалу, думаю, его хаяли и обижали, лешаком и колдуном называли. Очень не любит наш народ, когда какой-нибудь самоволец из стада выбивается, хочет, видите ли, жить по своим понятиям. Нет, ты, голубь, живи как все, будь как все, а то мы тебя скоро… в чувство приведем. А он жил себе и жил, и на все это — ноль внимания. Отшельником стал. Прошло время. И что ты думаешь? Те, кто раньше его хулил, пошли к нему с поклоном. Видят, что живет праведно, никому зла не делает. Для души, в общем, живет. Такой человек, раньше считали, к богу ближе. Пошли к нему за советом, помолись за нас, Аника, помощи просили. А когда помер, похоронили и в святые произвели: заслужил жизнью своей праведной.
— А ты его видел, пап?
— Да ты что? Даже моя бабка его уже не застала, но меня таскала все время к Анике, пойдет помолиться имени возьмет. Он уж лет пятьсот, наверное, как помер.
После батиного рассказа Ваське стало намного все яснее. А то талдычут — святой, святой, а что такое святой, сами не знают. Осенью он напросился с матерью к Аникиной келье. Народу и правда было много. Васька бросал в озеро монетки и слушал, как старушки, окружив келью, поют божественные молитвы. Сильно пахло ладаном, как на похоронах, и казалось, что это запах бабкиных тянучих, безжизненных и постных песен.
С тех пор он ходил туда еще несколько раз, а когда начал бегать из интерната, проходил мимо днем. Днем она стояла тихая, мирная, как банька. И самого Анику он никогда не боялся. А чего бояться, он никому никогда не делал худого, только помогал.
Правда, были и такие случаи. Один охотник, пьяный, наверное, дурак был… Подохла у него собака, он ее взял и бросил в озеро и тут же ослеп. Полгода он молился Анике, чтобы тот его простил. А собаку достал и закопал. Ну постепенно, помаленьку прозрел… А одна старуха пришла просить издалека, километров за тридцать, за своего мужа. Муж у нее в тайге пропал, ушел и не вернулся. И обещала она Анике, если мужа вернет, шубу овечью. Муж пришел из лесу, а она шубу то ли пожалела, то ли просто задержалась, и вдруг сильно-сильно захворала. Как только ей чуть полегчало, бабка тут же шубу в охапку и пошла Анике долг отдавать, и с тех пор стала поправляться.
Васька пытался вспомнить случаи, когда Аника кого-нибудь покарал без дела или напугал, но ничего не вспомнил, не было такого. Аника только помогал. Но почему-то при воспоминании о келье, которую предстояло пройти по пути, Васька очень помрачнел, и настроение у него резко пало.