Дорога его не отпускала, а вела за собой вдоль леса, и от этого было спокойно и весело идти. Хорошо, что нынче наездили такую хорошую дорогу — переселенцы были недавно, трактор тащил целый дом, разобранный на бревна. Да из магазина то и дело ездят за товаром и за почтой. А говорят, в иной год, в большие снега по целым дням не бывает никакой дороги.
Сначала Васька шел ходко, чуть ли не бегом, и довольный собой прикидывал, сколько же он прошел. Дорога была уже знакомой, он узнал не раз виденные две могучие сосны на холме и ровную полянку по правую руку. Но как ни странно, то и дело натыкались его глаза на другие дорожные приметы, как будто из-под земли выросшие на минутку, специально, чтобы Ваську удивить и напугать. Вот этого пня у жидких кустиков за поворотом никогда здесь не было. Если б был, то Васька, конечно бы, его запомнил. Объяснить это явление он не смог, а потому постарался о нем не думать и забыть. Тем более, как ни шибко бежал Васька, темнота подступала быстрее, и настроение у него почему-то тоже менялось с ее приходом.
Серенький зимний вечерок, для глаз почти незаметный, продержался недолго. Потом полетели в воздухе серые мушки, но скоро их съела темнота. Не страшная, черная темнота, а зимняя, синяя, разбавленная снегом. Васька и не заметил, как плавно, словно из хоровода, выплыла луна, а за нею посыпались нарядные звезды. Засверкал, заискрился в поле снег, радуясь неизвестно чему. Тихая, печальная зимняя ночь пришла в лес.
Только одно неспокойное существо стремглав неслось по дороге. Все бы ничего, но не успел он пройти засветло мимо Аникиной кельи. Днем он ее не боялся вовсе, ну разве только чуть-чуть — старался не глядеть в ту сторону и пройти поскорей. И самого Анику он никогда не боялся. Но ведь раньше он никогда не ходил один ночью по этой дороге.
Васька еще не умел читать и никогда не был в кино, когда впервые услышал об Анике. Кажется, от бабки Окси, их соседки. Мать часто оставляла его у бабки, когда уезжали на весь день косить или по другим делам. Бабка охотно сидела с детьми. Она была такая старая, что ходила по своей хатке, держась за спинки стульев, кроватей и за подоконники. Она давным-давно померла, но Васька хорошо помнил ее сказки и страшные и нестрашные рассказы про шишков, лесовых и водяных, которых бабка на своем веку немало навидалась.
Как-то летним вечером бабка Окся сидела на скамеечке, а Васька бегал с мальчишками возле дома. Вдруг подошла какая-то тетенька, села рядом с бабкой и заплакала:
— Бабушка, что мне делать? Вчера получила зарплату, положила в пальто, в карман, сегодня — нету.
— А ты нашла куда положить, — отвечала ей бабка. — Видно, кто-то свой взял.
— Не могу же я на всех думать, баушка. И на кого думать, не знаю.
— Ясно, народу много дак.
Бабка долго глядела на тот берег, задумавшись, что б присоветовать:
— Сходи-ка ты к Анике, он возвращает пропажи. Сходи. Скажи: «Святой Аникей! У меня детей четверо дак, мужик не помошник. Неужели ж ты мне не поможешь? К кому ж мне тогда идти?»
Тетенька горестно качала головой, соглашаясь с каждым словом:
— Надо сходить, — сказала она, поднимаясь со скамейки. — Спасибо тебе, бабушка, за добрые слова.
Когда она ушла, Васька закричал бабке в ухо: «Кто такой Аника, баб?» Бабуля улыбнулась, довольная таким любопытством.
— А вот, Аника-то — человек такой был. В лесу жил и молился. Была у него лошадь, белая-белая. Он посылал ее с крестьянами робить через реку. Она просто по воде и шла, ровно, как Христос. А потом те, кто робят, положат на нее мешок с зерном, за работу ему. И она опять по воде и возвращается. Скажет кто дурное слово вслед — она по колено в воду провалится, еще кто добавит по глупости — она по брюхо, но идет. Очень не любила та лошадка матюков. А Анике часовенку поставили в лесу и молятся. Если у кого корова пропала или лошадь, чтоб она вернулась. И людей, бывало, возвращал, не только скотину. Если глаза у тебя, не дай бог, заболят, пойдешь к Аникиной келье. А там рядом озеро. Глаза промоешь, и все пройдет.
— Баб, а он жив или помер, этот Аника? Можно его повидать?
Но хитрая бабка — то ли не слыхала, то ли не хотела отвечать. Очень уж надоедал ей малый своими вопросами. Чем глубже в старость, тем упрямее говорила она только то, что хотелось ей говорить, а не то, что другие спрашивали.
Так как Ваське далеко не все еще было ясно, он пошел за разъяснениями к матери и к отцу тоже. Голос матери, обычно громкий и приказующий, вдруг смирился, и заиграла в нем мягкая, пугливая интонация. Очень любил Васька этот ее голос. Но она никогда не разговаривала так с людьми, а только со своими любимыми богами и боженятами, которые выстроились рядами на полке, на столе и в углу спальни.
— Аника-то Святой пошел с того времени, когда земля перестраивалась…
— А когда это она перестраивалась? — спросил ехидно батя.