Она тут же вскидывала голову, внимательно прядала ухом: слушаю тебя, чего ты хочешь мне сказать? У них с хозяином были какие-то свои дела, и понимали они друг друга с полувзгляда.
— О-о-ох! — громко в тишине вздыхал отец, и у Васьки сердце замирало от этого вздоха, так жалко было батю.
Мать вздыхала коротко и сердито. Теперь-то и она не раз вспомянет Пальму. А раньше ни за что не соглашалась пускать ее на ночь в дом. И только когда все разом на нее накинулись, разрешила Пальме в сильные морозы и в непогоду спать у порога. Теперь не будет больше ни связок пестрых шкурок на стене, ни зайца в сметане к обеду, ни разноцветных глухариных перьев у Васьки. Он их давно копил и то и дело менял на всякие полезные вещи.
А новую собаку надо покупать и дорого платить, и неизвестно еще, какая она будет. Да и никто не хотел новую, так все привыкли к Пальме. Ни у кого в деревне не было такой собаки. У всех соседей обыкновенные лайки, черные с белым, как их поросенок. А на Пальме не было ни одного черного пятна. Она была вся такая светлая, цвета поджаренной пенки с топленого молока, и среди деревенских собак, злых и брехливых без дела, выглядела королевой. Она и сама это знала, всегда держалась с достоинством, никогда не лезла ни в какие собачьи свары и драки, не бегала, высунув язык, по деревне, а старалась все больше быть при доме. Подойдет к калитке кто-нибудь из своих, домашних, она тут же выходит навстречу и виляет своим пышным хвостом-кренделем (кому — радостно, а хозяйке — чуть благожелательно), так что хвост надолго приходит в движение и лениво колыхается.
Уже за красоту только можно было держать ее в доме, но она была и хорошей работницей, кормилицей. Батю замучили просьбами дать от нее щенка. Батя всем обещал и записывал в очередь, в особую тетрадку. У Пальмы уже три раза были долгожданные дети. Но батя только дивился и руками разводил — больших талантов в охоте у них не проявилось пока. Казалось бы, хоть что-то должно перейти от материнских качеств, но… не переходило.
Вот ведь, всего лишь собаку украли, а настроение такое было, как будто пропал кто из домашних. Вслед за батей затосковал сильно и Васька. Только после пропажи понял он, как сильно привязался к Пальме, в доме без нее пусто. Кто теперь летом разбудит его на повети мягким перестуком лап? Кто ткнется в ладонь прохладным, влажным носом? Долго Васька не мог заснуть по вечерам: все думал-передумывал, где она сейчас может быть, у кого. Может, нет ее в живых, а если правда, украли, неужели приживется в чужом доме, с чужими людьми?
Прошло несколько дней. Все ждали, но понимали, что ждать нечего. Как-то утром Васька уходил в школу, а мать куда-то засобиралась. Надела все черное и черный платок накинула, как на кладбище. Но на кладбище на могилки она ходила тихая и печальная и горько вздыхала, а тут шла важно и торжественно, как за делом.
Когда Васька вернулся из школы, она уже была дома, варила суп на плитке и распевала песни. Васька удивился и обрадовался.
— Что? Пальма нашлась? — закричал он с порога.
— Пальма не нашлась, зато ты сыскался, — весело отвечала мать. — Где бегал-пропадал? Все уже давно по домам пошли.
Обедали все вчетвером, что случалось нечасто. Отец ворошил ложкой в тарелке и не поднимал глаз. Мать все поглядывала и поглядывала на него, и наконец, как-то просто, буднично сообщила, что ходила сегодня просить за собаку к Анике и обещала ему двадцать рублей, если найдется.
— Что ж ты так мало обещала? — хмуро буркнул отец. — Станет он тебе искать за такие деньги.
Танька хихикнула, и мать сердито замолчала: не верите, не надо. А Васька сразу поверил и очень стал надеяться на Анику. Вот у соседки как-то пропали овцы. Она тоже ходила в келью просить и обещала подарочек, если найдутся. Идет обратно домой, а они уже во дворе стоят. Ведь было же, вся деревня говорила.
Прошло еще два дня, и батя с Танькой начали понемногу подшучивать над мамкой, как вдруг однажды вечером… Уже стемнело, когда заглянул парень из батиной бригады. Только голову всунул и поманил батю в коридор. Говорили они недолго и тихо, так что Васька с маманей, приникнув к обитой войлоком двери, ничего не слышали, только бу-бу-бу, бу-бу-бу. Отец поспешно вернулся и даже не глянул на них, не заметил их вопрошающих взглядов. Они молча смотрели, как он одевается: сначала фуфайку, потом плащ с капюшоном, натянул сапоги. Лицо у него было чужое, хмурое.
— Ты куда это на ночь глядя в такую погоду? — спрашивала мать, но он не отвечал и едва ли слышал ее.
И только когда он взял ружье и, перебрасывая его через плечо, выходил за дверь, она опомнилась и вцепилась в него. Васька видел, как скользнули ее пальцы по жесткой робе, как исказилось ее лицо, и тоже сильно напугался. Глухо застучало его сердчишко.
— Завтра утром вернусь, — только и сказал отец, отдирая от себя ее руки.
Долго Васька не мог заснуть, долго слушал тяжелые шаги на кухне: Танька пришла поздно-поздно и осторожно прокралась к своей постели, но мать даже и не заметила и не ругала Таньку.