Она чуть не вырвала у него из рук тарелку, так хотелось ей поскорей пойти, и они отправились. И Пальма побежала за ними.
— Куда мы идем, мам? — допытывался Васька, еле поспевая за нею.
— За спрос — кто спросит, тому в нос, — рассеянно отвечала она.
Кладбище прошли, и потянулся лес на незнакомой дороге. Васька здесь давно не ходил и не проезжал. Дорога была золотистой, песчаной, и он разулся и пошел босиком. Босые ступни четко отпечатывали следы, и тянулись они ровненько, гуськом за его спиною. Васька сравнил свой отпечаток и Пальмин. Для этого пришлось выманить ее на дорогу. Как вошли в лес, она по дороге идти не желала, а сразу же озабоченно, деловито зашныряла по кустам, убегая далеко в глубь леса. Наверное, подумала, что ее на работу повели. А зачем еще, по ее мнению, ходят в лес нормальные люди и собаки — только на охоту.
Прямо по обочине, все гуще и гуще вытесняя мох, потянулся черничник, высокий и буйный, Ваське по колено, усыпанный гроздьями крупных спелых ягод. Этого черничника тут целое море, и даже здесь по берегу можно набрать ведро. Недаром сюда за ягодами ездят издалека, и мамка с Танькой часто ходят. Васька на ходу успел собрать горсточку ягод, но тут мать окликнула и велела не отставать.
Шли долго, и ничего интересного на дороге Васька не видел. Только однажды вихрем прошумела по черничнику Пальма и залаяла так дико, как никогда не лаяла возле дома. Испуганно глядел Васька, как она затанцевала под деревом на окостеневших лапах, злобно ощерилась клыками. А мать только вздрогнула и покосилась сердито: «Ошалела дура». Пальма вернулась к ним расстроенная таким равнодушием, со вздыбившейся шерстью на спине и долго еще дрожала от возбуждения.
Пока он возился с Пальмой, мать ушла далеко вперед. Шагала она все стремительней и нетерпеливей, ничего вокруг не видя. Поспевать за ней становилось все труднее. И тут вдруг Васька понял, куда они идут. Понял и притих. Вспомнились брат Сашка и вчерашняя непонятная суета. И снова накатило в беззаботную Васькину головушку незнакомое раньше тоскливое и неуютное беспокойство.
Когда они с Пальмой подошли к келье, дверь была распахнута настежь. Мать уже была там, зажгла свечку и стала на колени. Васька только голову сунул и отпрянул. Если тут живет Аника, то он ему не завидует. Кроме сырой, затхлой темноты, в избушке ничего не было. И похожа она скорей на их баню, чем на дом, где можно жить.
Мать прошептала все положенные молитвы, а потом заговорила от себя, сначала сбиваясь от волнения, а потом все громче и настойчивей:
— Ты не смотри, что у меня их шестеро. Всего один при мне остался, и тот дите. А у соседки у моей один-единственный. Святой Аникей, милостивый, постарайся, верни нам сынов.
Васька даже испугался за нее: разве так просят? Ведь она не просит, а требует. Привыкла дома командовать, подумал он с неодобрением. Но она и сама уже спохватилась и перешла на смиренную мольбу, обещая Анике отдать все-все, что ни попросит. Долго, горячо, чуть ли не в беспамятстве просила она за своего сына и за соседкиного. Но, видно, не простое это было дело — вернуть сынов из такой дали. Аника молчал и раздумывал. Его тягостное молчание застыло и в келье, и в лесу, и над озером. А мать снова стала роптать и жаловаться.
— Разве ж можно так? Совсем детей! Что они видели в жизни, не успели хоть капельку пожить, а их уже под пули… Если кому нужно помирать, так брали бы постарше. Если ты меня не хочешь слушать, то хоть младенца послушай, безгрешную его душу.
И она, легко вскочив с колен, выглянула за дверь: «Вася, иди, попроси за Сашу». Она втащила его за рукав и жарко шептала в ухо: «Проси-проси». Но Васька, очутившись в келье, где одна только свечечка робко теплилась в углу, от страха и неожиданности не то что просить, дышать не мог. Раскрыв рот, он глотнул всей грудью воздуху и захлебнулся. Так Аника и не дождался от него ни словечка. Он как очумелый вырвался от матери и убежал за дверь, где ждала, поглядывая в темноту, Пальма. Припав спиной к замшелой стене кельи, Васька слушал, как мать обещала отдать все-все, что нажито: дом, корову, если он вернет Сашку живым, или пусть возьмет ее взамен, она хоть завтра умрет, нажилась. Это уж совсем Ваське не понравилось, он и слушать дальше не стал. Знал бы куда, ни за чтоб не пошел.
На обратном пути он плелся, глядя матери в спину, и думал, а что, если придется отдать и дом, и корову? Как же они жить будут? И дома, и коровы было жалко, ох как жалко. Ну ладно. Вернется Сашка, пойдет работать, и построят они новый дом, и купят другую корову. Все это нажить можно. Только бы Аника помог, вернул Сашку. Сможет ли? Собаку нашел, так это ж в соседней деревне, километров двадцать всего…
Он чувствовал себя очень виноватым, что онемел в такой важный момент, хотя мать не попрекнула его ни одним словом и даже не глянула в его сторону. Она тоже хороша, кто ж так делает. Надо было заранее сказать, чтоб он подготовился, а не тащить сразу.