Но Ирина Матвеевна и не думала про Васькину вину. Она взяла его с собой, потому что еще в войну видела, как бабы заставляли детей молиться и просить за своих отцов и братьев. Старухи говорили, что такие просьбы легче доходят до бога, и ему трудно бывает отказать: ведь просят-то души чистые, безгрешные.
А она чем нагрешила, за что ей такая кара? Она перебирала свою жизнь, но не находила больших грехов. Грешила помаленьку, как все. И подруга не грешница, ее жизнь она знала, как свою собственную. А те, в поселке… Она еще и подумать не успела про это, как душа ее застонала от горя. Она знала этих людей только понаслышке, но каково им сейчас, испытала с такой же болью, как свое собственное несчастье. Нет, это не за грехи. За какие такие грехи погибли два ее брата, одному было всего-то девятнадцать, другому — двадцать три года. И лежат сейчас один под Ельней, другой и совсем в чужих краях. Все хотела съездить в эту Ельню, посмотреть на его могилку и даже написала туда, но ей ответили, что «местонахождение захоронения точно не установлено». Еще бы, где ж его установить, если там тыщи людей зарыты.
Как хорошо жили, спокойно, тихо, — откуда эта война навязалась? И такая ненависть полыхнула в ней, что она сама испугалась и перекрестилась. Вот уж чем грешна без меры — гневлива. А кто другой, покажите ей такого человека, хоть в их деревне, кто бы мог думать о ней, проклятой, спокойно, потому что они эту войну видели и хлебнули ее по самое горло. Одни лесозаготовки военные только вспомнить, когда они, девчонки, таскали на себе бревна и работали по шестнадцать часов в сутки. Отчего у нее сейчас ноги пухнут? А подруга инвалидкой стала с позвоночником, группу получила. Они ее, войну, только забывать стали, а тут опять страдай за детей. Подрастет младший, за него дрожи — не объявится ли где и на его долю война…
Вот какие думы одолевали Ирину Матвеевну. Топтались в ее голове и всякие дурные мысли: вот у нее три сына, а у подруги один-единый, и в нем для нее вся жизнь. И если там где-то будут выбирать, то по справедливости… В справедливость Ирина Матвеевна свято верила.
С этого дня время потянулось для нее нескончаемым страшным ожиданием. Не было от него отдыха ни на минуту, ни днем ни ночью, даже во сне. Уж лучше терпеть и мучиться от болезней, чем вот так ждать и бояться. Прилетела к окну сорока. Ирина Матвеевна вздрагивала и шептала: «К худу или к добру? К худу или к добру?» Пострекотав, сорока улетала, и в этом стрекоте непонятно что слышалось — к худу или к добру, но она убеждала себя, что слышится больше «к добру». В каждом своем шаге, в каждой мелочи ей чудилось предзнаменование, всплывали в уме сотни примет и поверий. Сколько ни пытались муж и Танька отвлечь ее хозяйственными заботами, деревенскими новостями, ни разу даже искорка интереса не вспыхнула в ее глазах. Да сгорело бы оно хоть завтра, ее любимое, налаженное годами хозяйство, пропала бы вся скотина, ничего бы в ней не встрепенулось, не пожалела бы она своего добра.
Ее сердце так исстрадалось, что уже устало бояться, когда вернулся ее сынок. И соседкин тоже вернулся. И еще один парень из соседней деревни пришел раненный, после госпиталя. Говорили, что в плечо. И рука у него долго была на перевязи. Васька бегал на него поглядеть вместе со всеми. Прибежали, а он как раз на огороде был с батькой своим, картошку сажали. Ребята его спрашивали, что и как, но он ничего никому не рассказывал, даже родичам своим. Как воды в рот набрал.
Ирина Матвеевна отнесла Анике Сашкину шинель. А Васька все бегал, спрашивал: когда же поведут корову? Посмеялись над ним вволю:
— Зачем ему наша корова, Вася? Что, он ее доить будет? Не надо ему нашего добра. И деньги, что ему оставляют, он не себе берет, а отдает кому они нужнее. Такой обычай со старины: если человек пропавший вернулся, относят Анике его шинель, шубу, любую одежду.
Сашкина шинель до сих пор, говорят, висит вместе с другой шинелью и бараньим тулупом. Иногда, правда, эта одежда куда-то исчезает, но скоро приносят еще что-нибудь. Ирина Матвеевна отнесла за Сашку и денег, но сколько, никто не знает. Она никому не сказала.