Но в этот раз в чёрных глазах Джессики светилось что-то выходящее за рамки этой холодной расчётливости. Она строго и одновременно весело заявила, заглядывая через едва открытую дверь с коридора в палату:
- К тебе гости и у вас десять минут! Десять!... Тэн! – повторила для надёжности Джессика на английском и к тому же показала все растопыренные пальцы на своих руках. Не понимая, о чём речь, Вера пожала плечами.
Потом кудрявая голова Джессики исчезла, и в палату вошёл Вячеслав. Она хотела встать ему навстречу, что вряд ли бы ей удалось, но он с неожиданной быстротой оказался рядом с ней и сев прямо на влажный от недавнего мытья пол, уткнулся головой в её ноги. На ней не было ничего, кроме не очень длинной, едва прикрывавшей верхнюю часть бёдер, стиранной-перестиранной серой больничной рубахи с завязками спереди, вместо пуговиц. Между завязками он увидел повязку с проступившей сквозь бинты краснотой.
- Тебе больно? - приподняв голову, спросил он.
- Уже нет, - соврала она.
- Я не знаю, что в таких случаях нужно говорить.
- Я тоже.
А что она могла ему рассказать: про войну, про смерть, про боль? И что мог рассказать ей: про Университет и свою книгу? И стоило ли на это тратить десять, вернее уже девять, минут?
- Помни: даже если мы никогда больше не встретимся, мне очень важно знать, что ты жива. Даже, если ты будешь далеко, даже если будешь на войне, даже если ты будешь с кем-то другим – мне важно знать, что ты есть! Потрудись давать о себе знать. Хорошо?
- Хорошо, – ответила Вера, чувствуя как мокреют её глаза.
- Обещаешь?
- Обещаю.
- А если ты когда-то устанешь от войны, или не сможешь больше воевать, или тебя ничто больше не будет держать там, где ты сейчас, ты передушишь свою гордость и придёшь ко мне? Ведь так?
- Да.
Больше они не проронили не слова, чтобы случайно не встряхнуть своими словами время, которое так кстати стало течь медленнее. А может Джессика просто дала им больше обещанных десяти минут. Теперь уже эта больничная палата с затхлым запахом, к которому Вера привыкла, а Вячеслав не замечал, превратилась в место, куда заглянуло такое капризное счастье. Также как когда-то давно (всего несколько месяцев назад) оно обитало в лаборантской вневедения в Университете.
Вошла Джессика. Вячеслав испуганно обернулся, но тут же понимающе кивнул, встал с пола и, не оборачиваясь, пошёл на выход.
Паха и Саха попали в Госпиталь в обмен на рецепт порошка. В других случаях постороннему (каким для всех других был преподаватель Университета Вячеслав Максимович) выпросить пропуск сюда было просто невозможно, а провести кого-то нелегально – нереально. Но интерн Джессика, серьёзно рискуя, это как-то сделала. И уж совсем не понятно – зачем она это сделала.
После его прихода всё снова стало не так, как надо. До сих пор Вера боролась с болью, из-за отсутствия подвижной деятельности проделывала диггерские ментальные упражнения, обдумывала и вспоминала то, что произошло в Метопитомнике. У неё была простая и ясная цель – быстрее стать на ноги и вернуться в строй. Она не хотела воевать, но понимала, что на этой затянувшейся войне она нужна, как никто другой. И она не забывала о гибели своих товарищей и своих солдат Паука и Фойера. Да они были солдатами, да они пали в честном бою, но это были её люди, и убив их, диггеры для неё были не просто врагами Республики, они стали её личными врагами. И так день за днём, даже лёжа в кровати, она готовила себя к войне. А о Вячеславе уже почти не вспоминала.
А теперь всё в её голове опять пошло кувырком. Она должна была злиться на Джессику, всунувшуюся не в своё дело. Но когда мулатка в следующий раз заглянула к ней, вместо того, чтобы вызвериться, Вера почему-то ограничилась банальным «Спасибо». Джессика просто дёрнула уголками губ, изобразив таким образом подобие улыбки, и пошла по своим делам.
И в очередной раз внешне мощное здание миропонимания в голове Веры качнулось, оголив серьёзные дыры и даже провалы в фундаменте. Полярная система: «удар-блок, война-перемирие, свои-враги, жизнь-смерть» снова не казалась безупречной. Она должна признать себе, что хочет быть с этим человеком: пусть не женой, пусть не всё время рядом, но она хочет быть с ним! Значит именно в нём есть то, что ей больше всего нужно. Но он не воин! Он занимается совсем не тем, что считает правильным Вера! И будучи умным и правильным человеком он не только не тяготится мирной жизнью, но и считает не совсем правильным то, что делает Вера (он об этом не говорил вслух, но Вера это чувствовала). У него совсем другая система понятий, совсем другие ценности.
