Она плакала из-за Орели. Потому что Патрик будет в ярости оттого, что не убил ее собственными руками.
Сандра плакала, потому что ей было страшно. Так страшно…
Голод стал нестерпимым.
Как и жажда.
Еще свежие раны напоминали о себе мучительной стреляющей болью.
Вильям больше не чувствовал рук, по-прежнему связанных за спиной, ему казалось, что в них больше нет ни капли крови. Он был почти уверен, что, если вдруг кто-то перережет проклятую веревку, которая стискивала его запястья, руки оторвутся от тела и упадут подобно сухим ветвям, лишенным жизненных соков.
Сегодня утром Сандра не появилась, и они остались без своих жалких глотков воды. Но она все-таки была в соседней комнате, это точно. Она приходила очень рано, было еще темно, — наверное, потому, что она должна сегодня вернуться к своей работе.
Вернуться к своей работе, будто ничего не случилось. Словно у нее дома не сидели на цепи две девочки и двое мужчин.
Словно не было этих трупов, зарытых в ее саду. Словно она вела обычную жизнь, рядом с обычным мужчиной.
Кто в забытом богом захолустье мог догадаться, что́ прячется за изгородью этих огромных владений?
Кто в деревне хоть на секунду мог себе представить, что эти милые соседи на самом деле опасные психопаты? Серийные убийцы?
Кто мог прийти на помощь пленникам?
Никто, это очевидно.
Впервые в жизни Вильям мечтал увидеть поблизости жандармов.
Он бросил взгляд на брата, распростертого напротив, лицом к стене.
Все еще ни жалобы, ни стона, ни вздоха. Ни одного слова вот уже много часов.
— Раф? Можешь поговорить со мной? Пожалуйста…
— Поговорить о чем? — буркнул брат.
— О чем хочешь. Мне полегчало бы, если бы мы поговорили.
Рафаэль попытался сесть у своей стены ценой напряжения, которое отняло у него последние силы.
— Ты помнишь Марию?
— Марию? Погоди… Нет, что-то не припоминаю.
— Ну, ту девчонку, с которой я гулял перед тем, как жениться на Дельфине.
— А, да! — вспоминает Вильям с улыбкой. — Я был еще мальчишкой, но помню… Та еще штучка!
— Это точно!
— Почему ты заговорил о ней?
— Не знаю. Просто подумал о ней.
Вильям вытаращил глаза:
— Как ты можешь думать о бабе, которая вешалась на тебя двадцать лет назад, когда мы в таком дерьме?
— Только так можно выжить в тюрьме, братишка. Думая о том, что хорошего было в твоей жизни. Или так, или наложить на себя руки. Если только ты сам не спятишь. Проблема в том, что тут ты не можешь покончить с собой. Остается только сойти с ума. Но на это нужно время.
Вильям почувствовал, что каменеет от холода.
Лишиться рассудка перед тем, как умереть. Вот и вся программа.
— Конечно, ты прав. А я могу думать только об одном — об этой чертовой веревке! И еще о своем желудке.
— Забудь о своем желудке, — посоветовал Рафаэль. — Думай о чем-нибудь хорошем. О чем-то добром, приятном…
Вильям попытался сосредоточиться, чтобы не зацикливаться на веревке. На боли и безнадеге. На неизбежной смерти.
— Ну что, о чем думаешь? — спросил Рафаэль через минуту.
— О Матильде…
— Сожалеешь?
— Нет. Ну… Иногда я говорю себе, что не сумел убедить ее пойти за мной.
Они снова замолчали.
До тех пор, пока Рафаэль не задал снова тот же вопрос:
— А сейчас о чем ты думаешь?
— Ты издеваешься?
— Давай говори…
— Я думаю о маме.
— Я думал о ней всю ночь, — признался старший брат с грустной улыбкой.
Вильям повернул голову к окну. В блеске его глаз отразился сероватый свет только что начавшегося дня.
Нового дня в аду.
Джессика снова тщетно потянула цепь, но ей никак не удавалось заглянуть внутрь ванной комнаты.
Задыхаясь от тревоги, она спрашивала себя, что там могло случиться. Она слышала, как Орели кричала, когда была в душе, а потом… потом ничего.
Она видела побледневшую Сандру, которая вышла из комнаты, не проронив ни звука.
— Орели? Ты меня слышишь?
Она понапрасну потратила силы, понимая, что Орели больше ничего не скажет.
Просто потому, что она больше не может говорить.
Она может только плакать и кричать.
Только вот тишина по-прежнему оглушала.
Наверное, Орели сопротивлялась и эта отвратительная женщина ударила ее и оставила без сознания в ванной комнате.
— Оре? Очнись! Она там тебя привязала, да?
Джессика села на кровати и принялась массировать саднящее запястье. Проклятые наручники! Она стала раскачиваться взад и вперед, принялась грызть ноготь, пока не обгрызла его до мяса.
— Ты знаешь, Оре, я сама на себя зла за вчерашнее… Но я не думала, что этот псих возьмется за тебя! Ты должна была мне рассказать, что он с тобой сделал… Может быть, тебе станет легче, подумай. Нам нельзя ссориться, потому что… потому что, я думаю, ему только этого и нужно, этому старому козлу. Ты согласна? Если бы ты знала, как мне страшно, блин… Тебе тоже страшно, Оре?
Она напрягла слух, надеясь на ответ, но его не последовало.
Его уже никогда не будет.
— Скажи мне, что тебе тоже страшно! — взмолилась Джессика тихим голосом.
— Что случилось, радость моя? — спросил Патрик.
Сандра стояла у входа на кухню, где он завтракал. Он наконец удостоил ее поворота головы и увидел лицо жены. Искаженное чувством страха.
— Что такое? — спокойно повторил Патрик.
— Она мертва.
