Элвир тяжело вздохнул.
— Галадриэль видела три эпохи и многое пережила, да. И все-таки — есть разница… Когда в твоей жизни есть то, ради спасения чего ни жизнь, ни даже честь не кажутся слишком большой ценой… — он помолчал. Закончил невесело. — Кольцо Всевластья для каждого находило свой соблазн. Но иногда отказ от власти сам по себе кажется предательством. Не осуждай Аргора, прошу. Ты не знал его.
В тихом голосе была такая боль, такая тоска, что Гилрандир вздрогнул. Поежился. Дико казалось — сочувствовать существу, которым до сих пор пугали детей.
…А говорить с живым мертвецом, с воплощением мрака, говорить и ощущать к нему симпатию — не дико?
— Я мог бы показать… — задумчиво проговорил Элвир, глядя на огонь. — Но… тебе ведь будет больно. Даже просто прикоснуться к кому-нибудь из нас для тебя мучение…
Гилрандир колебался. Увидеть то, что было почти сотню лет назад… Увидеть так, как не видел никто из живущих ныне… Ведь их, назгулов, живущими все-таки не назовешь…
Но — прикоснуться к Черному Всаднику! Живому мертвецу, о которых до сих пор рассказывают жуткие сказки по обе стороны от Мглистого!
Прикоснуться — опять ощутить тот смертный холод, ту боль…
Он передернулся. Зябко обхватил себя руками за плечи; поймал себя на этом и испугался еще сильнее.
Он что, боится? Назгула? Или…
Он тихо выругался.
И, вскинув голову, с вызовом уставился в светлые глаза назгула.
— Ничего. Переживу. Если не лжешь — покажи!
«А если попытаешься захватить мой разум или душу… Ведь не может же вражий слуга быть сильнее светлого Владыки эльфов?» — мысленно закончил он. Все равно, было страшно. Ощущение чего-то непоправимого, чудовищной глупости, что он собирается совершить, придвинулось вплотную. Вползло в душу глухой тяжелой тоской: «Владыка, атаринья, спросить бы тебя сейчас… Что мне делать? Помоги!»
Элвир улыбнулся. Грустно, как-то очень понимающе. Кивнул.
— Протяну руку. Левую.
На миг желание отказаться — сейчас, пока еще не поздно! — стало почти непреодолимым. Гилрандир глубоко, прерывисто вздохнул… И медленно, через силу, протянул назгулу раскрытую ладонь.
Взглянул в серьезные, почему-то очень печальные глаза.
— Я не буду лезть в твою память, Гилрандир. — тихо пообещал кольценосец. — Только покажу то, что видел сам… Если станет тяжело, просто убери руку.
…— Представь, что у тебя есть кувшин, — осторожно предложил Элвир. Гилрандир хмыкнул. Странное сравнение для вражьего слуги. Назгул слабо улыбнулся — тоже понял, насколько неуместно это прозвучало. Потом улыбка погасла, словно задушенный тяжёлыми тучами солнечный луч. И Гилрандир поймал себя на неуместной мысли: на какой-то момент ему захотелось улыбнуться в ответ. Не той улыбкой, которой он научился в своих одиноких странствиях — холодной и насмешливой; другой, принесённой из юности, вспыхивающей глубоко в груди тёплым согревающим огоньком.
Он прикусил губу. А Кольценосец тяжело вздохнул, опустил глаза, и тихо, с обречённым каким-то упрямством повторил:
— Кувшин. Обычный, из глины… Если он разобьётся, ты сможешь… его починить?
— Не слишком удачное сравнение, — помолчав, откликнулся Гилрандир. — Но я понял тебя. Хочешь сказать, что я — как тот кувшин, собран из осколков?
— Не собран, — тихо откликнулся Элвир. Отвёл взгляд. — Не знаю, невозможно это было, или Келеборн не… не сумел. Но он тебя не исцелил. Нет, это не совсем точно… исцелил не до конца. Нет, опять не так… Это другое.
Он вдруг поднял голову, и Гилрандир отшатнулся, задохнувшись на миг плеснувшей из светлых глаз тоской и застарелой болью. Всего на миг: назгул поспешно опустил глаза, стиснул хрупкие пальцы на колене. Проговорил едва слышно:
— Ты не кувшин, не вещь… Но… — запнулся. И решительно, словно в омут со скалы, — представь себе, что… одного осколка не хватает.
Менестрель невольно вздрогнул.
— Почему?
Назгул тяжело вздохнул.
— Откуда я могу об этом знать? — с тоской откликнулся откликнулся назгул. Неловкая пауза… потом в юном голосе скользнула горькая ирония. — Должно быть, потерялся. Или не подходил по… цветовой гамме.
Гилрандир поморщился.
— Назгулы все паясничают, когда их о чем-то спрашивают всерьез?
Юноша посерьёзнел.
— Нет, — с тяжелым вздохом проговорил он. — Обычно только Сайта… Прости, Гилрандир. Я не знаю, как иначе сказать. Вижу… А как объяснить, чтобы ты понял? Расскажу как есть — ты меня, наверное, окончательно возненавидишь или сочтешь лжецом. А по-другому — есть ли смысл?
Гилрандиру вдруг показалось, что в душной южной ночи скользнула по спине колючего северного ветра.
— Какая тебе разница? — непослушными губами выдохнул менестрель. Взгляд не отрывал от огня… А внутри всё медленно леденело, и не могли спасти от этого ни жарко пляшущий костёр, ни дорогие, стремительно тускнеющие воспоминания. Он уже понял, что сейчас скажет назгул. Почему, почему же, сейчас, когда он наконец начал забывать те сны…
Он запоздало осознал: споткнулся, попался в ловушку врага, и не спасли ни предостережения Владыки, ни эльфийский оберег…