Он негромко засмеялся, толкнул дверь, распахивая её настежь, и поманил менестреля за собой. Гилрандир неохотно шагнул следом…
И, запнувшись на месте, ахнул. Ему навстречу шагнул, встряхнув чёрными крыльями…
На миг, всего на миг ему показалось, что он видит — изящная горделивая шея, тонкие ноги, лукаво блестящий золотой глаз…
Но миг прошёл — и он в ужасе понял, что в большой, рассчитанной на десяток животных конюшне, стоит, настороженно раздувая ноздри…
— Вражья тварь! — в ужасе отшатнулся он, по привычке закрывая не лицо — лютню, самую главную свою драгоценность.
— Сам ты тварь, — обиделся Керна. Ничуть не пугаясь дракона, он шагнул вперёд, протягивая руку к жуткой морде. — Правильно о вас, северянах, говорят — на всё живое бросаться готовы…
Словно подтверждая свои слова, он ласково провел ладонью по голове монстра, и Гилрандир содрогнулся: чудовищные клыки, покрытые матово поблёскивающей слизью, блеснули совсем рядом с беззащитной человеческой плотью.
— Керна… — севшим голосом выдохнул он. — Убери руку… пожалуйста…
— А? — тот оглянулся. Нахмурился озадачено. — Чего это ты? Ты испугался, что ли? Ну тебя, совсем дикий…
Сунув руку в поясной кармашек, он порылся там и вытащил небольшой сухарь. Протянул на раскрытой ладони вперёд.
…Гилрандир, стиснув зубы, шагнул внутрь, ухватил южанина за локоть.
— Отойди же… Безумец!
— Тихо ты! — шикнул на него тот. Он, затаив дыхание, следил за крылатой тварью, которая настороженно обнюхивала протянутое угощение, но брать не спешила. Словно… Действительно, словно конь, которому предлагает любимое лакомство чужой человек, не хозяин… Гилрандиру показалось, что он сходит с ума. Больше всего хотелось — отойти, отступить, прочь от этой ожившей жуткой легенды…
Не посмел. Страх ли лишил воли, упрямство ли не пустило, благодарность ли к спасителю не позволило уйти, оставив его один на один с хищной вражьей тварью… Только — вцепился ещё крепче в локоть Керны, правой рукой по-прежнему заслоняя от возможного удара драгоценную лютню.
— Только шевельнись, — сквозь зубы прошипел ему харадрим. — Я его три дня обихаживаю… Не берёт, упрямец, не хозяин я ему. Если спугнёшь — поколочу, Солнцем клянусь!
Гилрандир не ответил. Затаив дыхание, он следил, как клыкастая пасть, помедлив, потянулась вперёд, осторожно взяла с раскрытой ладони хлеб… Вновь померещилось на миг: мягкие бархатные ноздри, крупный золотой глаз, трепещущие антрацитовые перья на хрупких крыльях…
Он судорожно вздохнул — коротко, беспомощно. Сам не зная, от чего — от привычного страха перед тьмой, или от неожиданно острого, мучительно-сладостного укола под сердцем:
Но миг миновал. Стирая напевный голос матери, взглянули в душу сочувственные и укоризненные глаза Владыки.
…и мираж стал тем, чем был: зловонной чёрной тварью, с клыками, с которых капала на пол ядовитая слюна, с лысыми нетопыриными крыльями…
Он медленно, заставляя себя не дрожать, вздохнул. Почти сорвался… Владыка, спасибо тебе, даже сейчас ты помогаешь…
Разжав судорожно стиснутую на грифе лютни ладонь, он медленно опустил руку вниз, молясь, чтобы тварь не посчитала этот жест угрозой. Осторожно отступил на полшага назад.
И спокойно, твёрдо, молясь, чтобы не дрогнул голос, попросил.
— Керна, пожалуйста, отойди назад. Ты слышишь меня? Если я по-прежнему твой гость, сделай, что я прошу. Отойди назад.
Харадрим покосился на него с досадой. Потом, поколебавшись, тяжело вздохнул, ещё раз ласково потрепал дракона по кожистой морде (Гилрандир мысленно содрогнулся, не понимая, как ему не противно). И, наконец, всё-таки развернулся (спиной! Спиной не поворачивайся, что же ты…) и подошёл к застывшему посредине конюшни Гилрандиру.
— Что с тобой не так? — потерянно спросил он, разглядывая менестреля, как какое-то диковинное животное. — Зачем ты так? Подумаешь — крылья…
Гилрандир передёрнул плечами. Ознобная дрожь напряжения медленно уходила, но обретённое было на ярком полуденном солнце спокойствие возвращаться не спешило.
— Неужели тебе самому… не страшно? — тихо спросил он. Спросил — и понял вдруг, что ему… стыдно? За себя — или за свой народ? Нашёлся бы среди всадников Рохана или воинов Гондора хоть один, кто не испугался бы предложить хлеб крылатой твари назгула? Или это в него самого так въелся ужас перед созданиями тьмы, что он теряет голову от ужаса даже там, где другой остался бы стоек?
Керна не ответил. Помолчал, долго, растеряно. Оглянулся через плечо. Вздохнул. Отвернулся. И сказал глухо, не глядя на Гилрандира.
— Страшно? Мне было страшно, когда отца принесли изрубленным на части, с выжженными глазами. Когда мы с бабкой и матерью бродили по полю, ища брата, а вокруг были только мёртвые… Когда Могучий Сайта на плече уносил меня на корабль, а сзади был только огонь, и на крепостной стене нашего — нашего, слышишь?! — порта торчали головы тех, кого мы не успели спасти…