Они молчат. Молчат, ждут. Смотрят тревожно, непонимающе. Доверчиво. И нет сил заговорить, и молчать больше нельзя. И не было слов, чтобы объяснить, чтобы хоть на миг заставить умолкнуть кричащее от отчаяния сердце. Они молчат, доверяют ему — во всем, без сомнений, и доверие это ранит, как хрупкое ледяное крошево, ломающееся в ладонях, и каждый удивленный, наполненный любовью и преданностью взгляд — ещё одна кровоточащая рана на мечущейся в клетке воплощённой плоти души. Такие юные… Такие уязвимые. Что же он делает, что хочет сделать?! Неужели нет другого пути, неужели он должен отправить их — туда, в опасный и неизведанный мир, совсем одних, ещё столького не знающих, столькому не научившихся… Неужели посмеет?..
Они — ждут. Не смеют заговорить первыми, безо всяких слов чувствуя — происходит страшное.
…каждый миг, осознает вдруг он — ещё один шаг, что отделяет их от безжалостной Силы, что пришла — уничтожить
И тогда он понимает,
И кричащая от боли душа осыпается стекляными осколками.
— Вы — верите мне?..
Гилрандир открыл глаза и долго лежал, глядя в низкий потолок пещеры. Дыхание, сорванное криком, никак не хотело успокаиваться, а сердце, судорожно колотящееся прямо в горле, всё ещё сжималось от боли и отчаяния, не принадлежащих ему.
А музыка не умолкала. Плакала, шептала, задыхалась, не в силах кричать и не смея умолкнуть…
Гилрандир судорожно вздохнул. Прижал ладонь к груди, пытаясь справиться с ворочающимся под сердцем раскалённым остриём. И, пошатнувшись, шагнул вперёд, к лестнице. Вверх. Туда, куда звала порванная железная струна, струна.
…он, конечно, был здесь. Куда бы он делся, в самом деле. Гилрандир, закусив губу, отпустил косяк; шатнулся вперёд, с трудом удержавшись на ногах…
…Он стоял посреди обугленных обломков — хрупкий, болезненно-ломкий, и на вдохновенном, искажённом безмолвном страданием лице застыло высочайшее сосредоточение, и солнце просвечивало свозь вскинутые в мучительном единении музыки тонкие руки, и казалось, не лютня — сам мир звенит, заходясь в безысходных рыданиях, подчиняясь ласкающим чёрный гриф пальцам.
…А Гилрандир бессильно опустил лютню, и, не открывая глаз, всё с той же мучительно-светлой, горькой улыбкой стал заваливаться назад.
…— Нет, стой… — выдохнул почти неслышно, поднял бессильные руки — оттолкнуть, вырваться. Обвис без сил в бережных объятьях. — Не надо… Не хочу…
Открыл с трудом глаза. И улыбнулся вдруг: светло, горько, беспомощно…
— Элвир, прости… Я не… я не за помощью пришёл. — короткий, рваный вдох, через силу, вопреки подступающему беспамятству. — Я пришёл… умирать. Хотел успеть проститься… с тобой.
…Дрогнули густые ресницы. Взгляд — усталый, невероятно спокойный:
— Побудешь со мной… немного? Уже недолго…
…Музыка обнимала его своими крыльями, и ему казалась: он сам летит, свободный и невесомый. И рыдала невидимая уже лютня, и тоской, невыносимой скорбью и пронзительно-острой надеждой пронзало душу, и страшило лишь одно: только бы не замолкла лютня, только бы не прекратилась эта боль…
…И мерцающая тёмная волна возносила его на своих ладонях к небу, всё выше, выше, и вот — расстилается перед ногами сияющая бесконечность, полная звёзд…
Разбросанные по свету, скованные по рукам и ногам непосильным даже для бессмертных долгом, десятилетиями не смеющие хотя бы на миг покинуть своих тягостных постов — сейчас они спешили к Тайн-арн Орэ. Что-то эфемернее, чем зов, и сильнее, чем предчувствие, вело их сюда, к самому сердцу их общего дома. Что-то важное готовилось свершиться. И Девятка, как прежде, должна была встретить это вместе.
Восемь — спешили к руинам из разных концов Арты.
Девятый же — первый, однажды и навек, пока жив хотя бы один из них, Первый — и так был здесь.
Колдовское пламя вспыхнуло разом, светло и жарко. Взметнулось колеблющейся золотой стеной, скрывая за своим зыбким пологом тело менестреля. Отразилось в непроницаемых темных глазах Провидца, на мерцающих клинках, обнаженных в воинском салюте, мрачными искрами запульсировало в глубине темных камней на железных кольцах.
Назгулы молча стояли возле погребального костра. Сухими, безжизненными глазами смотрел Элвир на пляску погребального пламени, и беспомощно отводил взгляд Эрион, не зная, как помочь, как исцелить душу, с каждым разом все крепче замыкающуюся в ледяную скорлупу горя. И неподвижно, почетным воинским караулом, стояли вокруг братья, отдавая последнюю честь человеку, которого опоздали встретить живым, увидев лишь — сквозь промытое непролитыми слезами стекло боли и памяти самого юного из Девятки.
Магический огонь — совсем не то, что дрова, пусть даже и самые сухие. Несколько мгновений — и опала раскаленная стена. На черной земле осталась лишь горсть невесомого пепла. И больше — ничего. Ни костей, ни пряжки от плаща…
Налетевший с севера сухой порыв ветра подхватил пепел, взметнул его вверх, к холодным крупным звездам.