Гилрандиру показалось, что он умирает. В груди медленно, тяжело разгорался жаркий огонь, лишая сил, прерывая дыхания… Вспыхнул, изливаясь из замершего, сжавшегося в невыносимой муке сердца… Хлынул по жилам, ударил раскалённой волной в руки, в лицо, болезненным жаром опалил щёки.
Медленно, чувствуя, как темнеет перед глазами, Гилрандир уронил голову в дрожащие ладони.
А Керна, помолчав несколько мгновений, тяжело закончил.
— Тогда — мне было страшно. Почему ты думаешь, что меня должен пугать всего лишь конь с крыльями? Он же не человек…
Гилрандир не ответил. Не смог бы, даже если бы хотел.
«Сзади был огонь… и головы тех, кого…»
Он не ответил.
Вместо него Керне ответил другой.
— Он не видит коня, — тихо произнёс невесёлый голос сзади. Они повернулись разом, единым слитным движением: Гилрандир испуганно, с оборвавшейся где-то внутри струной и тупой холодной болью в груди узнавая печальный юный голос; Керна радостно, расплываясь к счастливой улыбке.
— Господин Элвир!
— Здравствуй, Керна, — устало откликнулся Назгул. Шагнул вперёд, опуская руку на плечо молодого южанина. — Зря ты это… Он не сможет увидеть его настоящего облика, не сейчас. Может быть, когда-нибудь…
Повернулся к менестрелю. Нахмурился, глядя прямо ему в глаза. Протянул было руку… оборвал жест на середине, шагнул вместо этого вперёд, заглядывая в глаза.
— Не надо, — тихо, не отрывая взгляда от его лица, произнёс назгул. — Не смотри туда… Это уже было, и не ты виноват в случившемся. Керна не хотел причинить тебе боли. Я не предупредил его, не понял сразу, что у нас один дар… Не смотри, Гилрандир. Ты сумеешь.
…— Элвир! — он рванулся, вновь забыв, что не может двигаться. Закусил губу:
— Элвир, пожалуйста… Но я тебя прошу… если не сумеешь меня освободить… Пообещай, что тогда убьешь меня. Я знаю, что ты не убийца, но я ведь не об убийстве прошу! О милосердии. Что угодно, только не отдавай меня им…
Назгул долго молчал.
— Ты настолько боишься оказаться в Валиноре? — тихо спросил он наконец.
— Да! Да, что угодно, только не туда… Я иногда вижу во сне… Нет, не важно. Пожалуйста, Элвир! Ты сделаешь, что я прошу?
Молчание. Долгое, тяжелое, мучительное. И, когда он уже почти потерял надежду, глухой ответ:
— Да. Обещаю.
— Когда-то… ты называл меня… другом… — с трудом выдохнул Гилрандир.
— Не тебя! — прошипел в ответ Страж. — Не тебя, вражья тварь! Гилрандир мёртв. Ты убил его. Не думай, что, похитив его тело, ты сможешь стать им.
Менестрель медленно опустил ресницы. Дрогнули беспомощной, болезненно-горькой улыбке стремительно синеющие губы. Боль почти погасила сознание.
…сколько той боли принадлежало вздрагивающему в агонии телу?..
— Не я… — беззвучно шевельнулась травинка возле рта. — Не я убил…
Линдейл не понял.
Не мог понять.
Он стоял, тиская ладонью рукоять ножа — и не решался сделать последнего. Добить вражью тварь. Морок. Порождение мрака, убившего душу чистого сердцем мальчишки, выросшего на руках Владыки.
…Спустя полминуты ресницы менестреля вновь слабо дрогнули.
— Владыка… знает? — через силу выталкивая слова сквозь немеющие губы, выдохнул он.
— Нет. — с ненавистью выплюнул Линдейл. — Пока!
Веки Гилрандира обессиленно опустились.
— Не… надо… — едва слышно проговорил он. Эльфу? Себе? — Не… говори ему. Ты отомстил… Пусть он… не знает.
Элвир беспомощно зажмурился. Тряхнул седой головой.
— Нет… — в отчаянии выдохнул он. — Так не должно быть. Позволь мне помочь!
— Не надо… — в гаснущем голосе дрогнула уже даже не мольба — усталое равнодушное смирение. — Больно…
…Элвир закусил губу. Замер, не решаясь прикоснуться. Вдруг решившись, шагнул вновь к менестрелю, сбрасывая на ходу плащ.
— Позволь мне помочь… — тихо попросил он, опускаясь на колени рядом с раненым. — Прошу. Я знаю, я не в силах тебя исцелить… Но отвезти тебя к тому, кто в силах — смогу.
…стоят перед ним, все девять. Такие юные, такие уязвимые… Не знающие ещё, что детство закончилось — сегодня, сейчас. Что осталось всего слово, всего одно его слово, и…
Он стоит — и кажется, рот наполнен ядовитой полынной горечью. Нет сил разомкнуть губы, сказать последнее, обрекающее, навсегда отнять у них хрупкую волшебную сказку, в которой ничего и никогда не могло случиться плохого.
Они молчат. Не понимая ещё, не зная, что происходит, для чего их позвали сюда, всем своим существом чувствуют приближающуюся грозу. Он знает это. Ощущает вместе с ними, вместе с каждым из тех, кто тревожно прислушивается в друг переставшей быть нежной и сонной осени, кто беспомощно оглядывается назад, на остающиеся за спиной кровли деревянного города, которому никому из них не пришло в голову дать имени, да и зачем, ведь это просто — Город. Дом.
…Дом, которому, знает его сжимающееся от боли сердце, никогда уже не понадобится имя.