Не выдержав, оглянулся вновь, прощаясь — на год? Навечно? — с местом, где всё ещё жил кто-то, кому он был небезразличен. Задержал взгляд. Солнце садилось, и в лучах заходящего солнца белые фронтоны крепостных стен словно наливались светом, превращались в золотые колонны эльфийских лесов, в тяжелые пласты пчелиных сот.
…Ахэйо вздрогнул, вновь, словно наяву, увидев то самое, давнее, ненавистное: оплывающий в огне деревянный резной город, кровь на медово-золотых стенах… Мотнул головой, прогоняя видение. И, передёрнув плечами, торопливо зашагал дальше.
Неродившаяся мелодия тихо шелестела на самой грани сознания, словно спугнутая горьким детским сном. Янтарная крепость таяла в закатном огне, и болезненно, до зуда в пальцах и горечи на губах, плакала невидимая струна.
…Лаиэллинн — песнь, уводящая к звёздам.
«…как лютня, только гриф тоньше… И играть — не пальцами, а луком… Таким, знаешь, маленьким, изогнутым, и тетиву натянуть в два ряда… Вот так… и так.
— Таких инструментов не существует, мальчик!»
А он слышал, слышал её голос (называл — Её, как живое существо, как женщину). И мучился, не силах найти нужных звуков для той — особенной — мелодии, и раз за разом разговаривал с музыкальных дел мастерами:
«Простите, господин, это невозможно… Но, быть может, вы послушаете вот эту лютню, её сделал эльф из…»
И плакала в груди призрачная свирель, и вставали вокруг рухнувшие — призрачные — башни, и рвала душу музыка, скорбная и светлая одновременно, и бессильными слезами истаивал в рассветном тумане давний сон…
И догорал в осеннем золоте деревянный ажурный город.
Солнце почти коснулось горизонта, закутывая землю в вечерний сумрак, когда Ахэйо, вынырнув из собственных мыслей, понял, что в дороге снова не один. Путник — высокий мужчина в тёмном, изрядно потрёпанном плаще — уже был в нескольких дюжинах шагов.
«Не успеет», — мысленно посочувствовал он страннику, прикинув расстояние до города.
Странно было его видеть. В одиночку в последние годы ходили или безумцы, или менестрели… Или Следопыты, которых не испугаешь ненужными встречами. Тоже… вариант. Лица не видно в тени глубокого капюшона, руки, не дающие ветру срывать его, сильные, жилистые.
Ахэйо невольно подобрался, готовый к чему угодно: обменяться любезностями, броситься в сторону, уходя от удара, бросить в лицо горсть песка…
И почти сразу понял, что опасности нет. Страннику не было до него никакого дела. Осознание пришло внезапно, как и не раз до этого: точное, безрассудочное знание. Да и… не видел он на виду оружия. На разбойника не похож. Скорее — такой же бродяга, ищущий своё место в мире после войны…
Странник, равнодушно скользнув по нему взглядом, шёл навстречу, даже не придержав шаг.
А менестрелю показалось — ударила с безоблачных небес невидимая молния, прянула прямо в голову, прошила насквозь, от макушки до пяток, раскалённым, безболезненным ожогом. Приморозила к земле…
Странная, чуждая, сметающая всё на своём пути мелодия поднялась откуда-то изнутри. Он задохнулся — от слепой, оглушающей боли, жутковатого ощущения падения и гибельного, невозможного, пьянящего ощущения восторга: словно стоишь на краю обрыва, и сам не знаешь, чего хочешь больше — отшатнуться назад, или… шагнуть вперёд?
…Чтобы ветер обнял, подхватил, ударил в распахнутые крылья, увёл за собой, в бездонную перевёрнутую звёздную чашу…
Сон — никогда не снившийся и всегда живущий где-то глубоко в душе. Песня — забытая раньше, чем успела прозвучать.
Тоска, такая тяжёлая, что казалось — остановится сердце. Счастье — невыносимое в своей остроте.
Он медленно открыл глаза, приходя в себя. Музыка дрожала и билась внутри, разрывала череп в отчаянном стремлении родиться. Менестрель глубоко вздохнул. Тряхнул головой и, неловко покачнувшись, шагнул в сторону, заступая бродяге путь.
Тот поднял глаза. Посмотрел. Спокойно. Чуть дрогнули в улыбке губы. Словно случилось то, чего он давно ждал.
— Ветер поёт красивые песни — для тех, кто умеет слушать, верно?
Ахэйо пошатнулся. Невидимая игла толкнулась в сердце — секундной, тупой болью. И исчезла — только зашумело обморочно в ушах.
— Нет… — с трудом, сам не узнавая своего внезапно охрипшего голоса, выдохнул он, — он не поёт. Он плачет… по ушедшим.
— Или по тем, кому сложно вернуться назад, — губы снова чуть вздрогнули. — Дорога страшит порой больше, чем манит то, что ждёт на её конце.
— В конце? — губы сводило, словно от холода; Ахэйо понял, что дрожит — дрожит от непонятной ему самому надежды и почти оглушающего страха, — есть ли он, у этой… — он проглотил неуместное слово, — Дороги? Или только… у нас?
Путник засмеялся. Негромко, без злобы. Так смеются над действительно хорошей, тонкой, уместной шуткой. И этот негромкий смех походил на далёкий раскат пробующего свои силы грома.
— Ты многое помнишь. И хочешь больше. Но боишься. Боишься, что, вспомнив, поймёшь, что надежды нет.