— Так-то… — Дракон снова опустился на стул. — Водички не предлагаю. Одно хорошо, отпускает быстро.
Мелькор вместо ответа передёрнул плечами:
— Не думал, что это выглядит настолько… мерзко, — голос был ещё хрипловатый, но быстро обретал прежнюю силу. — Мне жаль. И ты был прав — они уже не Искажённые, они — Изменённые… Как Иртха. Удивительно, как быстро они сумели приспособиться! За какие-то две тысячи лет… И всё же — как это всё невовремя…
— Мир лишён опоры, трещит по швам. Вот из щелей и лезет, чего не звали. Я удивлён, что после «победы над тёмным властелином» ещё какая-нибудь дрянь не вылезла. По крайней мере, я её не нашёл. Но, может, и пропустил что-то, не знаю. Хорошо, что тебя сумел найти вовремя. Слишком уж скоры они теперь на расправу.
Мелькор отвернулся. Начинать этот разговор — сейчас — просто не было сил. Знал ответ, слишком хорошо знал. К счастью, ответа дракон и не требовал.
И сказал — о другом, спокойно и буднично; только пальцы дрогнули, сминая бессознательно край плаща:
— Постараюсь, чтобы твои труды не были напрасны, Раэнэлаурэ. Сейчас у меня нет Силы; и это к лучшему. Легче скрыться.
Сказал — и, не успев ещё договорить, понял, что будет делать дальше.
«Дождись меня, ирни… только дождись…»
Секундная заминка; голос дрогнул всё-таки — тяжело, как же тяжело… мальчик мой, ученик мой… Короткая слабая улыбка, вместо ненужных слов благодарности — к чему они им двоим?..
— Я уйду сегодня же. Есть… несколько дел, я должен успеть. Тебе тоже лучше не задерживаться в городе, кто-то мог заметить странное колебание Музыки. Правда, не помню, чтобы в Маэне были Видящие… И всё же.
Его шаги давно стихли на лестнице, а менестрель всё стоял, бездумно глядя на закрывшуюся дверь.
— Я буду ждать, Раэнэлаурэ…
С трудом стряхнув с себя странное оцепенение, он медленно подошёл к столу и тяжело опёрся о деревянную столешницу.
И лишь теперь понял, насколько вымотал его этот разговор. Навалившаяся усталость показалась каменной плитой, лежащей на плечах. Лишь сейчас, словно пробуждаясь от сна, он понял, что миновали почти полные сутки с момента, когда он пришёл в себя.
Невысокая фигура осторожно толкнула резную деревянную дверь, по обычаю Земли-у-Моря не запирающуюся даже на ночь.
— Наурэ, — тихо окликнул шагнувший через порог.
…— У меня будет к тебе просьба, — помолчав, сказал он. — Сохрани для меня одну… вещь. Не знаю, когда я смогу прийти за ней… И смогу ли — в этой жизни. Но пусть будет у тебя. Здесь — единственное место, где я могу оставить это, не боясь предательства…
Парень за соседним столом вновь принялся мучить лютню. Менестрелю это причиняло почти физическую боль.
Менестрель-недоучка взял какой-то особо неудачный аккорд; несчастная лютня вскрикнула, как придавленная дверью кошка, и *** невольно поморщился.
Он так глубоко задумался, что даже не заметил, как к нему подошли. Вздрогнул, вскидывая голову, лишь когда кто-то панибратски хлопнул его по плечу.
— Что, не нравится? — с развязным весельем ухмыльнулся рыжий менестрель, плюхаясь на скамью рядом с ***. Та качнулась от такого обращения, но устояла: небось, и не такое видывала.
— Не нравится, — вздохнув, согласился ***. Глаза у мальчишки были, несмотря на веселый тон, настороженные, колючие.
Тот хмыкнул.
— И что именно? — с вызовом, насмешливо, почти покровительственно: дескать, болтай, дядя, не стесняйся, мне же от твоих слов ни тепло, ни холодно… — Инструмент или исполнение? Или, может, песня господину менестрелю не по душе пришлась?
Эх, мальчик, знал бы ты, что на самом деле поешь…
— И то и другое, — неохотно признался ***, помолчав. — Лютню у тебя то ли повело, то ли сделали так, на живой топор… И струны неправильно настроены.
«И играешь ты так, что плакать хочется, и отнюдь не от умиления. То ли ты только взял в руки лютню, то ли совсем нет дара… Но не стоило бы тебе, с такими неловкими пальцами, брать аккорды с верхней ветви…»
Этого вслух он, конечно, не сказал. Но и без того — попал по больному месту. В колючих глазах вспыхнул злой огонек. И тут же — не погас — спрятался под слоем пренебрежительного любопытства.
— Н-ну? — парень задумчиво провел ладонью по струнам, заставив их издать еще один немелодичный вздох. И вдруг, прищурившись, рывком протянул лютню ***. — А покажи, как надо!
…Живых в разрушенном храме больше — не было.
Кроме…
Кольценосцы переглянулись тревожно: слова были не нужны. И, не сговариваясь, бросились в дальний угол, туда, где слабо, почти уже незаметно, трепетал меркнущий огонёк живого сердца.
Выругался грубо Сайта, разглядев распростёртого прямо на каменном полу, в неглубоком тесном застенке, израненного пленника. Закаменел лицом Денна; корил ли себя, что отложил почти безвредных «Мелькорианцев» на потом ради более важных задач? Жалел ли, что по-простому перебили жрецов, не задав вопроса, не выяснив, откуда — и при чьей поддержке — находят они жертв?
…Окаменели, разглядев, наконец, кто лежал на холодном каменном полу, в липкой луже подсохшей крови и собственных нечистот. Умирающий черноволосый юноша не был им знаком.