И, едва заметно пошатываясь, двинулся вперёд, к почти неразличимому в темноте кругу рухнувших наружных стен.
Уже на границе картограф внезапно оглянулся. Взглянул прямо в глаза, и Денна невольно вздрогнул: на миг показалось, что вновь смотрит в те, увиденные на краткие мгновения, заполненные звёздным светом древние озёра. Лишь на миг.
А гондорец уже отвёл взгляд, обхватил себя за плечи зябко, неосознанно.
— Скажи, — запнулся, вздохнул прерывисто. Заговорил вновь, медленно, через силу, неловко подбирая слова. — Когда обезглавливают… это больно?
Назгулу показалось: плеснуло в спину ледяной водой.
— Зачем тебе?
Человек помолчал. Пожал плечами — резко, неловко.
— Интересно. Кто еще может знать…
Денна прикрыл глаза.
«Не слушай, брат, только не вздумай слушать…»
Сам не заметил, как осторожно, боясь привлечь к себе внимание побратимов, выстроил вокруг сознания стену, второй раз за последние минуты отгораживаясь от тех, кто с первого визита в Замок был — частью собственной души.
— По-разному, — глухо ответил он наконец. — Когда заживо душу вырывают… Когда все, с кем делил хлеб, один за другим…
Денна резко замолчал. Не о том парень спрашивал.
Он вздохнул.
— Недолго. А боль… Не знаю, бывает ли — не больно? Хотя… наверное, зависит от того, насколько серьезно ранен к этому моменту. Мне уже было как-то… без особой разницы.
— И — с первого ли раза? — отвернувшись, тихо добавил картограф. Защитник вздрогнул.
И, вдруг все поняв, резко шагнул вперед, рывком разворачивая его к себе.
— Альдир! Останься в Ханатте.
Тот покачал головой.
— Не могу. Там моя родина, — вздохнул прерывисто, криво усмехнулся, — а вас все равно сомнут, если сбегу до наступления. Как же страшно это, знал бы ты — видеть все пути, и на каждом…
Он замолчал, опустил тяжело голову. Проговорил с запинкой, глухо, нехотя:
— Пусть лучше так… Столько жизней… И брат — он ведь в первом же бою, если вдруг… Не жалей, не надо. Пусть. Я… давно уже знаю. Просто не думал, что это будет так скоро. Я притерплюсь, ничего. Недолго уже.
Денна отвёл глаза.
— Другого выхода нет? — глухо спросил он, уже предчувствуя ответ. Альдир кривовато усмехнулся в ответ.
— Есть. Не один даже.
— Тогда почему бы…
Замолчал, остановленный болезненной гримасой на лице картографа.
— Ты просто не знаешь, — тяжело, роняя слова, как каменные глыбы, проговорил Альдир. — Не просто война — война на уничтожение… Я видел, как будет: пустыня, и сотни тысяч трупов, вдоль всего побережья… Сгоревшее белое дерево… и вокруг — пепел, пепел и мёртвые тела.
Он ломко засмеялся, обхватил себя руками за плечи.
— Да ладно, что ты, в самом деле, Защитник, не так уж это и страшно, сам же знаешь. Да и недолго. Отец быстро потом… Неужели всё-таки пожалел?
…Почему казалось, что в Умбаре было — страшно?
Понял вдруг с отчётливостью, вспомнив непроницаемые глаза Моро, застывшее, с бьющейся где-то глубоко, на дне зрачков, болью, лицо учителя…
Умереть за свою страну было — легко.
Каково было им — отпускать, зная,
— Подожди… — через силу, чувствуя, как сжимает горло, выдохнул он, почти против воли хватая человека за рукав. — Расскажи, что ты видел, быть может, можно иначе…
— И-на-че? — медленно, словно с трудом пытаясь вникнуть в смысл слова, обморочно повторил Альдир. — Иначе…
Засмеялся вдруг горько. Мотнул головой. Денна только зубы стиснул — знал, видел уже, чем всё закончится.
— Я не хочу — иначе. Лучше голову долой, чем — так, как может быть… иначе, — беспомощно, с какой-то глухой тоской, бросил картограф. Дернул плечом, высвобождаясь из хватки южанина. Поднял на него безнадежные глаза.
— Пусти, — едва шевельнулись губы.
И Денна, беспомощно разжав руки, долго смотрел, как исчезает в кровавой лунной дымке ссутуленная неловкая фигура.
Смотрел — и ненавидел себя за то, что понимал его выбор.
Вода кончилось к исходу первого дня. Кончилась, несмотря на то, что он изо всех сил старался беречь драгоценную жидкость, и первый, совсем маленький, глоток сделал через несколько часов после восхода солнца, когда жажда сделалась совершенно нестерпимой. Тогда он ещё надеялся, что сможет растянуть свой скудный запас на весь путь…
Несколько полуденных, самых тяжелых часов он провёл, прячась от солнца в слабой тени небольшой скалы; от жары она спасти не могла, но защищала, хоть немного, от палящих яростных лучей. Тяжелее всего было — не выпить за один раз всё, что оставалось от набранной в Ханатте воды. Впрочем, оставалось не так уж и много.
Первая ночь показалась невыносимо тяжёлой. Понимая, что днём терпеть жажду будет намного тяжелее, он шёл, не останавливаясь, позволив себе лишь несколько коротких — лишь дать отдохнуть гудящим ногам — привалов. Лишь только перевести дыхание, не спать, ни в коем случае не…
…разбудила его жажда. И — ослепительные, пока ещё кажущиеся достаточно приятными после холодной ночи пустыни, солнечные лучи. Распухший язык едва ворочался во рту, и голова казалось тяжёлой и гулкой, как пустой медный костёр. Идти днём было самоубийством.
Ждать ночи — тем более.