Он судорожно вздохнул, шагнул вперёд, чувствуя, как подламываются без сил колени, почти обвисая в объятьях брата.
Уткнулся лицом в пропахшую потом куртку и позволил себе целое мгновение почти-покоя: сжаться, как в детстве, под защитой надёжной ладони, терпеливо, как терпят боль, ждать, пока уйдёт этот слепой ужас, это чудовищное ощущение беспомощности перед тем, что было и что будет…
…только вот детство осталось в прошлом. И от непробиваемой защиты от видений и ночных кошмаров — только и осталось, что эта ладонь и спокойное, упрямое — «всегда буду тебе щитом…» И не спасёт рука брата от пропасти, которая вот-вот раскроется под ногами. Разве что за собой сдёрнуть, ухватившись привычно за спасительную ладонь, будет так легко…
Он закусил губу. Не закричать, только бы не закричать, не сорваться — сейчас, когда совсем немного осталось вытерпеть…
Поднял голову — и по светлеющему лицу брата понял, что всё-таки сумел улыбнуться, как нужно: искренне, легко… фальшиво.
— Отец теперь рвёт и мечет, да?.. А может, и к лучшему? Пусть бы отправил обратно в замок, или вовсе к тётушке, на воспитание… Видеть уже не могу ни Мордор этот, ни карты их проклятые…
— Бестолочь… — с безграничной нежностью сообщил ему Карвин.
«Бестолочь», — с тоской согласился с ним Альдир. — Нет, хуже. Глупец. Самоубийца. Неужели не найдётся за эти три дня другого пути?!.
А вслух сказал, стараясь улыбаться все также — смущённо и искренне:
— Сам знаю. Я думал, он меня прямо там и…
«А может, лучше было бы?.. Не дожидаться, пусть всё случится раньше… Отца довести — много ума не надо. Только и дел — не замолчать вовремя…»
Сглотнул — и тут же увидел, как тревожно сходятся на переносится густые брови брата.
— Погоди, ты что, дал ему повод?..
— Нет! — выкрикнул почти в панике — и сам не понял, чего больше испугался: того, что Карвин догадается о чём-то — или собственного стыдливого сожаления, что — не дал таки этого повода.
— Ну так не ори! Всё! — Карвин крепко встряхнул его за плечи. — С этой минуты ты больше не делаешь ни единой глупости! Ты слышал? Давай, ищи свою дурную голову, куда ты там её задевал? И будь примерным сыном, хоть пару дней, всё обойдё… Альдир!..
Испуганный вопль брата был последним, что он услышал. Слова, просто слова, старая привычная присказка… Но навалилось, подкатило к горлу, ударило ослепительным солнцем полуденной площади и рвущей выматывающей болью, ещё-не-бывшей болью…
Мелькнул перед глазами запрокидывающийся полог шатра, расширенные в тревоге серые глаза…
Потом были только надёжные руки, подхватывающие, не дающие рухнуть на земляной пол.
И темнота.
А брат оглянулся по сторонам, прислушался к шуму готовящегося завтрашнему маршу лагеря и задёрнул плотнее полог. Постоял полминуты, задумчиво покачиваясь с пятки на носок и разглядывая его с хмурым, тяжёлым вниманием. Потом решительно подошёл. Сомкнулись, как железные тиски, на плечах крепкие пальцы.
— Альдир, — тихо, как-то очень спокойно проговорил он, глядя ему прямо в глаза. — Я надеюсь, что ошибаюсь. Не потому, что считаю, что король прав: то, что мы делаем — подлость, и я надеюсь, что Ханатта устоит, а Гондор не войдёт в историю, как королевство, победившее с помощью предательства. Но если мои подозрения всё-таки верны… Уходи отсюда. Сразу, как войско уйдёт. У тебя ведь есть какая-то связь, те, кто ждали тебя в Барад-Дуре? Вот туда и иди. В Ханатту, в Кханд… Я найду тебя — после войны, обещаю. Я выживу и найду тебя. Если ты действительно сделал то, о чём я думаю — пожалуйста, уходи сейчас, пока ещё не поздно.
Полог шатра отлетел в сторону, отброшенный нетерпеливой рукой. Старый князь ворвался в шатёр, равнодушно махнул рукой в сторону застеленного низкого ложа.
— Туда. Верёвки проверьте. И вон отсюда.
Картограф потерянно поднялся, с медленно нарастающим недоумением глядя на взвинченного, какой-то весёлой злостью полного отца. Вздрогнул, увидев, кого вели за собой, стараясь не толкать слишком сильно, двое хмурых, явно мечтающих сквозь землю провалиться воина.
Вздрогнул ещё раз, разглядев: заплаканное бледное лицо, растрёпанные, когда-то бывшие сложной причёской, чёрные блестящие волосы, тонкие связанные руки, беспомощным жестом прикрывающие живот…
Воины осторожно, с опасением покосившись на брезгливо щурящегося князя и виновато — на белого, как мел, картографа, опустили пленницу на жёсткое ложе и, не оглядываясь, с почти неприличной поспешностью выскочили наружу.
Альдир тем временем успел овладеть собой. Лицо стало почти спокойным; только бледные губы сжались в тонкую, непривычно жёсткую линию, да в глазах тлело что-то, что никому из тех, кто знал его раньше, видеть в них не приходилось.
— Что это значит, отец? — хмуро осведомился он, дождавшись, пока утихнет неловкая суматоха за поспешно задёрнутым пологом.
— Именно то, о чём ты, я надеюсь, подумал, — сухо отрезал князь.
— Надеюсь, что нет, — тихо, с медленно нарастающим гневом, откликнулся картограф. Князь презрительно усмехнулся.