Жирный пепел Гэлломэ. Тяжелые, обжигающие холодом раскаленные цепи на незаживающих хрупких запястьях. Безнадежная мольба в безжалостном приказе: «уходи!».
Всего одно повеление… Чтобы исправить то, чего никогда не случилось бы, не будь Замысла?..
И теплые липкие волны абсолютного покоя прорезает холодной свежестью морозного утра. Со звоном рассыпается наваждение, и Ортхэннер понимает, что стоит, стиснув кулак, так, что тонкий золотой ободок впивается в кожу ладони.
Он судорожно вздыхает, хватая ртом горький, наполненный пеплом горячий воздух. И медленно, очень медленно расправляет сведенные спазмом пальцы.
Тело, не знающее, что такое усталость, мелко потряхивает от схлынувшего напряжения.
«Это твоя ошибка, Единый, — мысленно произносит он. В какой-то момент ему кажется, что его действительно слышат. Слышат — и ненавидят, как, казалось бы, не должно ненавидеть всемогущее, всезнающее существо. — Ты мог победить, Единый — до тех пор, пока не напомнил, что было содеяно по твоему приказу и во исполнение твоей воли. Пока не показал, какова цена любой твоей „милости“. Тебе не подчинить меня. Я слишком многое потерял, чтобы отступить — сейчас.»
У этого кольца не будет властелина. Не будет хозяина.
Будет — владелец. Который вправе забросить свое имущество на дно самого пыльного ларя, повесить самый тяжелый замок и задвинуть бесполезную драгоценность в самый темный угол. Он не отдаст приказа. Ему ничего не нужно — ни от Единого, ни от его даров. Он просто заберет себе опасную игрушку, ради которой неразумные дети могут вцепиться друг другу в глотку.
Он опускает руку, и чувствует, как губы против воли искривляет злая, кривая усмешка. Арту не будут кроить по живому.
Никто.
И никогда.
Пока у него есть силы, этого не будет.
Кольцо молчит. Впервые — молчит. Прекрасное, бесполезное.
Покорное.
Ортхэннер поворачивается и медленно, словно удерживая на плечах неимоверную тяжесть, выходит из огненной расселины.
Пешком. Как обычный человек.
…И лишь поэтому успевает. Небо рушится на плечи, сгибает непосильной тяжестью. Дыхание обрывается болезненным стоном. Невидимой ледяной иглой: видение. Три яростных вспышки, три слепящих огня, способных сжечь, но не согреть.
«Три — королям эльфийским под звездами Варды…» — набатом ударяет в его сознание, и он невольно стискивает ладонь, осознавая, прозревая в единый миг сотни лиг: опоздал. Первые три звена легли в незримую цепь. В цепь, которая должна сковать равнодушными оковами Судьбы живой, ошибающийся, любящий и мятущийся мир.
Он не помнит, как делает шаг. Ударяет в лицо горячий ветер, и вон он уже стоит у края огненной расселины, на самой границе воплощённого непокоя.
В голове мутится.
Он слепо протягивает вперед руку. И непокорная, не готовая подчиняться чужой воле сила Арты сама ложится в ладонь.
Живая чаша, полная огня. Даже он не в силах переплавить абсолютный покой Предопределения.
…Но исказить его, размягчить, придать иную форму вполне способен.
А незримый, бесплотный голос продолжает говорить — разрывая сознание, глуша мысли, отдаваясь соленым привкусом крови во рту.
«…Семь — для Властителей Гномов в подземных чертогах…».
Раскаленный клинок входит под ребра, заставляет с хрипом согнуться, прижать руки к груди. Разом семь заточенных клиньев вбиваются в земную твердь. Замирают, затаиваются — до времени. Неподвижные, невидимые, бесплотные… Готовые расколоть плоть Арты, перекроить, подготовить место для невидимых кузнецов Замысла. Его с Келебримбором радость, его восторг первой победы и горечь осознания неудачи…
…Его ошибка. Страшная, непростительная ошибка. Семь — непригодные для борьбы с Замыслом, ненужные, бесполезные… дорогие, как первые, пусть и увечные, дети… Не уничтоженные, пока была такая возможность.
Семь, бесполезные до него — не для Замысла.
Из-ме-ня-ет.
…Из горла вырывается сдавленный стон. Ему кажется, что пылающие колья пронзают его собственное тело. Невидимая золотая цепь сыто подрагивает. Сворачивается кольцами, замирает, ожидая нового шага. Она почти замкнута. Осталось совсем немного…
Судьба насмешливо скалится с его пальца.
Нет.
— Де… вять, — едва слышно произносит он, с трудом выталкивая слова через сведенное судорогой горло.
И почти слышит, как фальшивым аккордом сбивается звенящая в сознании золотая струна.
Выпрямиться невыносимо тяжело. Кажется, сам небесный свод давит на плечи, не дает дышать.
…Он медленно расправляет плечи. Безупречная цепь замысла дрожит перед его внутренним взором. Холодный, жадный, любящий кровь металл. Идеальное вместилище для Предопределения.
Ничего живого не отковать из мертвого металла.
Ничего?
«Помоги…» — беззвучный стон — окликом в пустоту.
На миг ему кажется: вспыхивает перед зажмуренными до огненных кругов веками радостная улыбка Гэлеона.
И мягкое золото сминается, со стоном поддаваясь удару незримого молота. Предопределение, Единый? Пусть так. Но в этот раз мы будем творить — вместе.