…Вздрогнул, осознав, что кричали почти все. Кроме нескольких человек — но и те, завидев его взгляд, вскинули вверх кто кулаки, а кто и обнажённые клинки, в прощальном воинском салюте.
И тогда медленно, без охоты он вынул собственный клинок. И вскинул его, отвечая на приветствие.
Они не заслужили пренебрежения.
Тем более — от него.
Так он и стоял, со вздетой к небу рукой, в которой тускло блестел меч с чёрной рукоятью. Безмолвным почётным караулом людям, которые даже сейчас сумели сохранить мужество и честь.
Ему показалось — прошла вечность, прежде чем последние спины скрылись между деревьями. Лишь тогда он позволил себе опустить оружие. И, смежив веки, в изнеможении прислонился к ближайшему стволу.
— За что славите меня, глупцы… — горько прошептал он едва слышно — так, что сам почти не смог разобрать собственных слов. И болезненно коверкала губы злая, безрадостная усмешка. Над собой смеялся, над своей гордыней, своей самоуверенностью: решил, что сможешь быть королём? Смог. Твоя земля, земля чести и мужества, возрождённый Нуменор во плоти… Несложно это оказалось — быть королём. Заслужить верность народа, даже любовь — удивительно, как легко удалось этого добиться.
…Быть достойным верности этой — сумел ли?
Он знал ответ на этот вопрос.
И от этого знания горчило на языке: кровь и пепел, за твоей спиной — Аргор, Хэлкар, Брезгливый Убийца — лишь кровь и пепел. И растоптанные человеческие судьбы.
Когда он подошёл к пленным, люди заволновались. Возможно, чувствовали, что он больше не намерен щадить — никого. А быть может, просто поняли, что остались в полной воле человека, встреча с которым в бою означала верную смерть, и разумно испугались.
Он остановился в нескольких десятках шагов от ссаженных друг рядом с другом людей, так, чтобы видеть их всех. Окинул их тяжёлым взглядом.
И произнёс — глухо, не глядя ни на кого и одновременно на каждого:
— Вы считали, что вы выше всех. Что имеете право убивать. Насиловать. Грабить. Верили в свою непогрешимость.
Люди постепенно замолкали, словно завороженные его тяжёлым голосом и короткими, рублеными фразами.
Нет, ему не нравилось то, что он собирался сделать.
Как жаль, что ему это не нравилось. Так было бы хоть немного легче…
— Вы считали, что можете творить на моих землях, что пожелаете, и никто не посмеет вас остановить. Вы ошибались.
Короткий, тяжёлый взгляд — люди ёжились под ним, как под порывом тяжёлого ветра, невольно вжимая голову в плечи. И коротко, бесстрастно:
— Вы умрёте.
Во время его речи на поляне стояла тишина — но тишина живая, дышащая. Встревоженная, напряжённая тишина.
Теперь рухнула гробовая.
Он медленно обвёл пленных взглядом. Они смотрели на него — смотрели и, видел он, ещё не осознавали. Не верили.
Что ж, тем лучше для них. Он медленно вытащил меч из ножен. Всё в нём противилось тому, что он собирался сделать. Что он должен был сделать.
Что ж, Хэлкару не впервые пачкать свои руки в крови.
Благо, что на этот раз, по крайней мере, она не будет — невинной.
— Нет! — вдруг разорвал тишину потрясённый молодой голос. Люди наконец осознали, что он не шутил. Кто-то отшатнулся, кто-то забормотал что-то себе под нос, кто-то зашипел проклятия…
— Нет, ты не имеешь права!
Он медленно перевёл взгляд на говорящего.
— Это моя земля и вы убивали моих людей. Я имею право на всё.
Молодой воин, что говорил с ним, отшатнулся в ужасе. Потом вдруг сник, в глазах его отразилось обречённое принятие. Но другие, уже видел он, не желали смириться.
Ему было всё равно.
Он шагнул вперёд, поднимая меч. Кто-то в толпе пленников истерически завопил, бессвязно умоляя о чём-то. Его тут же заткнули грубым тычком соседи.
— Заткнись и сдохни достойно! — разобрал Аргор злое — а голос молодой, срывающийся от страха. Внутри что-то мучительно сжалось. Он остановился, словно споткнувшись. Неужели и среди них кто-то ещё не забыл о чести… Нет. Он не сможет этого сделать. Не сумеет себя заставить. Они ведь безоружны…
…Но они ведь — сумели? Почему никто из них не остановился, когда они рубили беспомощных детей деревень Ангмара, когда горел единым костром обречённый Карн Дум?..
Они заслужили это. И он сейчас — не более, чем меч мщения.
Мечу не нужны чувства.
— Нам обещали жизнь, если мы сложим оружие! — отчаянно завопил кто-то в центре толпы.
Он не хотел отвечать. Но всё-таки — дёрнулось что-то противно, царапнуло изнутри. Подлость? Что ж, даже если так…
— Я не обещал вам ничего, — нехотя разлепив губы, бросил он. И сам удивился тому, насколько безжизненно прозвучал его глухой голос.
— Это подло! — ещё один голос, злой, срывающийся не от страха, а от ненависти. — Клятвопреступник!
Он пошатнулся, словно его ударили в грудь. Десятки, сотни голосов. Всего одно слово — клятвопреступник: повторяют, кричат на все лады… Отступник, клятвопреступник, предатель своего народа…
Он тяжело опустил веки, заставляя себя — не слушать, заглушить этот неумолчный хор. Глубоко, через силу вздохнул. Кажется, даже лёгкие не хотели набирать воздух, не хотели принадлежать человеку, предавшему всех, кому присягал.