Впрочем, какая теперь разница. Он не человек больше — клинок, творящий месть. Меч Саурона — так называли его враги… Пусть. Прости, Повелитель, вновь твоё имя втоптали в грязь, и вновь виной тому — я. Прости мне последнюю мою вину. Меч Саурона сделает то, для чего он, единственно, пригоден. А потом… Какая разница, что будет потом?..
Он нехотя поднял веки. И подавился обвинительной речью кто-то из пленников, заглянув на миг ему в глаза, захлебнулся сдавленным криком ужаса. Люди замолкали, словно осознали вдруг, все, разом: спасения не будет.
Бессмысленно молить о пощаде железный клинок. Рука, держащая его, могла бы уступить мольбам, склониться перед жалостью и милосердием…
Рука. Не меч.
Он шагнул вперёд. И клинок в его руке был твёрд, готовый выполнить грязную работу палача.
Но в этот миг…
— Нет!
Он изумлённо остановился. Вскинул голову, не веря ни собственным ушам, ни тонкой серебряной струне, натянувшейся в сердце. А с небес, роняя пену, почти рухнул чёрный крылатый конь; плеснули по ветру седые волосы измученного всадника, почти лежащего на шее скакуна. Следом, отстав на полкрупа — ещё один, без седока.
Вскрикнул в ужасе кто-то из пленников.
— Нет, — повторил, задыхаясь, всё тот же юный, звенящий от напряжения голос. И Аргор, не смея поверить, медленно шагнул вперёд, навстречу соскользнувшему с коня Элвиру.
И, опомнившись, замер.
Нет. Элвир не должен этого видеть! Кто угодно — но не он.
— Зачем ты здесь, брат? — глухо спросил он, ненавидя себя самого — за этот холодный тон, за взгляд, который буквально толкнул юношу в грудь, заставляя остановиться в нескольких шагах.
Элвир не должен быть здесь. Не сейчас.
— Я… — Элвир прерывисто вздохнул, словно пытаясь отдышаться. Растерянно оглянулся через плечо — на безмолвно пожирающих их и его скакуна взглядами пленных. И зябко передёрнул плечами. — Ты сам знаешь, зачем, брат…
Неужели он мог услышать — в Дул Гулдуре, за тысячи лиг от Ангэллемар? Понять? Но — какая разница! Он уже всё решил. Даже сам Ортхэннэр не заставит его сейчас даровать пощаду этим смертным.
— Тебе лучше вернуться к Повелителю, Элвир, — глухо проговорил он, не глядя на юношу. Помолчал — и добавил нехотя, — даже если он тебе приказал остановить меня.
— Он не приказывал, — почти беззвучно выдохнул тот. И встряхнул растрепавшимися от быстрой скачки волосами. — Брат, пожалуйста, я знаю, что ты хочешь сделать, я знаю, за что — и ты в своём праве, да, я понимаю, но, прошу, не делай этого!
Звенящий мольбой голос впивался в сердце, словно раскалённая игла. Зачем, Элвир, зачем ты прилетел, ведь я не хотел, чтобы кто-то ещё брал на себя эту грязь…
Он нехотя отвёл взгляд.
— Ты сам сказал — я в своём праве, — мрачно откликнулся он.
— Не всегда право совершить казнь делает тебя — правым! Аргор, я прошу тебя, поверь мне — это не твой путь! Пусть уходят, они не навредят уже никому, ты же видишь. Отпусти их, полетели со мной — я позвал с собой твоего коня, мы можем вернуться прямо сейчас, или найти остальных, если хочешь… Пожалуйста, послушай меня!
В глазах Элвира светилась отчаянная, исступлённая надежда — и страх, чёрный раздувшийся паук, удавка на горле. Аргор почти видел его, и на миг мучительно захотелось шагнуть вперёд, положить ладони на плечи, смахнуть этот удушливый ужас. Взлететь на Среброгривого — пусть убираются на все четыре стороны, пусть живут, если смогут, пусть рассказывают — хоть о подвигах своих, хоть о кознях злобных прихвостней Тьмы…
Он встряхнул волосами, стряхивая с себя минутный соблазн. И, до хруста стиснув зубы, медленно покачал головой.
— Прости.
Глух, как камни Гортар Орэ, голос, и забито горло горьким песком Мораннона. Кого спасло милосердие? Кого спасла жалость? За благородство — меч в спину, и второй — под горло, вот и вся честь Верных. Не оценят милости, не поймут — лишь возгордятся, решив, что и это останется безнаказанным.
Элвир молчал. Кусал губы, смотрел больным, умоляющим взглядом. Стоял между ним и обречёнными пленниками — только коням шепнул что-то, чтобы отошли прочь, да руки чуть развёл в сторону: беспомощным, детским каким-то жестом. Словно — заслоняя собой.
Аргору показалось, что кто-то ударил его в грудь. Тупым, иззубренным клинком. Ударил, и бьёт вновь и вновь, разрывает заржавленным краем истекающее кровью сердце. Боль была — почти невыносимой.
Теперь и ты, брат мой, Король-Надежда, устыдишься дружбы со мной. Помнишь первую нашу встречу с Сайтой? Помнишь слова его — злые, жестокие — справедливые? Он ни в чём не ошибся, брат. Жаль, что тебе придётся увидеть, каким был — остался — Хэлкар…
— Уйди с дороги, Элвир, — безжизненно проговорил он. И не удивился, когда тот упрямо мотнул головой.
— Нет. Нет, прошу! Ты убьёшь не только их — себя!
Пусто внутри, только ворочается под рёбрами иззубренный клинок.
— Нельзя убить то, что и так давно мертво, брат.
Глаза Элвира вспыхнули вдруг таким исступлённым отчаянием, что на миг он попятился. А Элвир, наоборот, порывисто шагнув вперёд, стремительно схватил его за рукав. Как когда-то давно, в Тай-арн Орэ… Вскинул голову, ловя его взгляд.