Взрыв услышал уже не ушами: всем телом, всей своей сутью. Услышал — и захлебнулся на миг острой, пронзающей до костей агонией, слепым ужасом живого существа, не способного уже спастись от рушащегося безжалостного клинка. Потянулся бездумно вперёд, задыхаясь от боли, от страха опоздать, забывая о собственной тоскливой жажде
Это оказалось просто. Так просто… Словно бездонная дыра — ледяной равнодушный зрачок Пустоты. Холодный клинок под сердцем: и захочешь, а не ошибёшься, не промахнёшься бессильными пальцами мимо обжигающего лезвия. Что же натворил ты, несчастный брат мой, безумный творец, слепая игрушка всемогущего Замысла… Что же ты натворил, Келебримбор — и что натворил я, скрепив эту безупречную цепь твоей невинной кровью…
Достанет ли сил теперь — удержать? Сил встать под падающий на Арту карающий клинок — достанет ли?
Встать — и остановить собственным телом?
«Не бойся», — мысленно, с мучительной жалостью окликнул он, нащупывая сердцем ледяную иглу Ничто. — «Я не отдам тебя Ему. Дай мне миг, ещё только миг… Оно не успеет забрать тебе. Не бойся.»
Произнёс — и содрогнулся, осознав, насколько мало сам верит своим словам. Выдержит ли он? Сможет ли сдержать воплощённое ничто? Всего лишь сдержать, ибо уничтожить его не под силу никому. Достанет ли сил стать заслоном на пути смерти — сейчас, ещё один вдох, четверть вдоха спустя?
На миг он заколебался. Застыл, не в силах впустить в себя то, против чего бессилен был даже Мелькор.
Всего на миг.
На большее не было права.
И улыбнулся сыто Замысел, ощутив наконец свободу; но он уже шагнул вперёд, вглубь, внутрь той страшной равнодушной пустоты, что прежде мирно дремала в совершенной оправе белого золота. Становясь — непроницаемой воронёной сталью нового кольца, ловушкой, из которой нет, не будет выхода алчному всепожирающему Ничто. И Замысел заметался, забился яростно в смыкающейся незримой темнице, и болью, ядовитой оглушающей болью хлестнуло по израненному телу.
…увидел, как со стороны: выгнулось в муке тело, вцепились бессильно в чёрную рукоять напряжённые пальцы. Хлестнули по беспокойно колышущейся алой крови земной седые — сами прах и пепел — волосы. Больно, как же больно отдавать равнодушной Пустоте тело это, созданное Учителем, помнящее прикосновение его рук, его силы! Жадная ненасытная тварь. Неужели он отдаст ей эту память, эту боль, без которой — останется ли что-то от него самого?
Хватило сил усмехнуться: горько, устало. Останется ли? Понял вдруг с тоскливой безнадёжностью: он знает ответ. Для Майар плоть — не более чем видимость. Зримая память, что облекает, подобно одежде, бессмертный дух. Боль и наслаждение, страх и радость — мимолётные ощущения смертных земель, что так легко сбросить, как ненужную шелуху…
…где ты теперь, таирни эр`Тано-эме[1], горькая песня тростника, несчастливый свидетель чужой боли и чужой несправедливости? Какие сны мучают тебя: не успевшего стать живым, не умеющего быть мёртвым? Куда уйти от боли, от памяти, что стала — сутью души?..
Куда уйти от рук твоих, Тано, от голоса: им энгэ, им къерэ, ийме — им эркъэ-мэи[2]… От скорби этой, что сама, непосильная, дороже жизни?.. Куда уйти от твоей любви, которой не достало сил быть достойным? Простишь ли, Тано? Поймёшь ли?..
Он знал: не сможет. Своей волей уйти не хватит — не решимости, но сил. Слишком тяжёлым стало невесомое когда-то Хроа, прежде — было ведь! — способное обернуться зверем и птицей, безумием ветра и танцем пламени. Слишком прочна печать Арты, печать любви, от которой единственной никуда не деться, пока остаётся в душе хоть крупица огня. Слишком тяжела, слишком бесценна память: кровью бесчисленных потерь запеклась на сердце, рваными рубцами незаживающих ран въелась в тело, ставшее слишком живым…
…недостаточно живым, чтобы лёгким пеплом обратиться от прикосновения пламени земного. Не сбросишь, как ненужный груз, не избавишься. Больше оно не помощь: помеха. Цепь на ногах, мешающая шагнуть прочь, за бесконечно тонкую непроницаемую границу, туда, где ненасытная эта Пустота никого уже не сможет пожрать. Никого, кроме…
…но какое это имеет значение?
Жадное ненавидящее Ничто терзало изнутри, прогрызало себе путь наружу, сквозь плоть и кости, сквозь стальной заслон воли и любви. Быстро, слишком быстро… Нельзя ждать, пока ширящаяся внутри Бездна источит бастионы души, пока рассыплется тело, не способное выдержать соприкосновения с воплощённым Ничто.
Нельзя — и слишком страшно.
Но тяжело, как же тяжело решиться на то, к чему уже давно был готов…
Как же тяжело…
Но иного пути нет. Не разорвёт удар, нанесённый с любовью, ставших цепями пут между Фаэ и Хроа.
…а если даже и разорвёт, то как посмеет он просить о