«Прости, враг мой. Мы оба — лишь орудие Судьбы… Оправдаюсь ли я тем, что ты свою роль палача примешь с гордостью? Утешусь ли? Прости, король-надежда Верных. И ты, Тано, прости… Вот, я вновь дождался его; и вновь он не услышит слов, как не услышал некогда, ослеплённый мёртвым светом камней-судьбы и горьким оковами ведущей его любви.
Прости меня, наследник Исильдура — прости и сделай то, к чему вело тебя Предопределение всю твою жизнь. И пусть никто не заметит крови на твоей законной награде: ибо сам я, пленник своего бессмертия, сделать этого не в силах. Таирни эр`Тано-эме — файе-тэи[3]…»
Ему казалось: тоскливое осознание горчит на языке стылым, замешанным на крови пеплом. Как же тяжело… Как больно и страшно уходить — так… Если бы только был другой путь! Пусть бы лучше огонь земной взял эту бессмертную плоть, как некогда взяло море, ведь Ей это было бы несложно. Пусть бы… Но молчит Арта, и не испепеляющим жаром — мягким теплом ласкает руки ало-золотая живая кровь мира…
Даже смерти — и той не дано ему…
«Помоги, ведь ты можешь…» — молча, беспомощно позвал он, зная: не ответит. Никогда не отвечала — ему. Даже смерти…
…Он знал, что Она не ответит. Но ответ всё-таки пришёл. И в первый миг — не понял, не осознал, испугался поверить в последний этот дар милосердия. Словно прохладная невесомая ладонь: коснулась незаживающих ран, унимая боль, невесомым прахом обращая сочащуюся из незакрывающихся жил кровь. Обняла бережно, ласково. И он с облегчением доверился этим объятиям, как доверялся некогда обожжённым чутким рукам, не отпускающим, привязывающим к зримому миру… Прижал к груди не нужный более меч с затменным солнцем на рукояти — и провалился вниз, в ровно мерцающую ало-золотую глубину, с благодарностью покоряясь властно охватывающей его силе, чувствуя, как мягко, не причиняя больше страданий, расплетаются прочные скрепы бессмертной плоти.
На четверть вдоха, на краткий миг он позволил себе забыть о боли, о долге, о страшном выборе, до которого — меньше шага. Улыбнулся благодарно: всё-таки не будет последнего, тягостного, о чём думал со страхом и горчащей на губах тоской. Не будет — откованного ненавистью древнего меча, единственно способного разорвать прочные оковы бессмертной плоти. Позора и боли последнего сражения не будет, и клинок того, кто был некогда Гэлеоном, мастером, видящим душу металлов и камней, не будет вновь запятнан кровью хранителя Арты.
Выскользнул из тающих рук, канул в пылающую глубину меч-Сила: он не стал его удерживать. Поздно, слишком поздно. Его время ушло: прости, Тано, не будет встречи, никогда не будет. Ныне черёд другим хранить, защищая от безжизненного холодного света Замысла. Стать мечом и щитом, заслоном на пути равнодушно ждущей пустоты. Слишком тяжёл для них чёрный клинок, воплощение твоей силы и твоего горя. Слишком тяжёл и не нужен: своя боль у каждого, и общая — у всех, и иную форму приняла сталь, отковавшая клинки их душ.
…Недалеко, на равнине Мораннона, победители и проигравшие вместе, оцепенев, смотрели, как медленно оседает мелким каменным крошевом непроглядно-антрацитовая башня с острым венцом бастионов. И не было ещё торжества на лицах Верных, не было и горя в глазах тех, кто остался с Солнечным Посланником на последнюю, безнадёжную битву: слишком страшным, слишком невероятным виделось со стороны это тяжкое, торжественно-медленное падение.
Не видя, он всем своим существом чувствовал обрушение собственной застывшей в камне Песни. Словно натянулась в сердце, зазвенела, не желая отпускать, болезненная струна — тихий шёпот свирели, горькое рыдание лютни: скорбь о том, чье имя отныне хранить — другим. Натянулась — и лопнула, хлестнула по содрогнувшейся в муке душе. Рассыпалась звёздными искрами, оседая тонким гаснущим звоном. Так правильно, так надо, отпусти, не держи! Одна нить — долой; быть может, кто-то сумеет ещё уцелеть, спасётся, закрытый от взглядов медленно приходящих в себя воинов Света дымной чёрной тенью — последней безнадёжной попыткой защитить, задержать не знающую пощады смерть. И беззвучно, срываясь на стон, шепчут — не губы, которых больше нет — душа: «Что же вы стоите, уходите, ведь всё кончено, уходите, ещё не поздно, уходите же…»
…Он знал — не уйдут. Ни Иртха, презирающие и страх смерти, и тех, кто способен сбежать, пусть даже и во имя величайшего долга —
Ни гордые Ханаттанайн, верные давней союзной клятве:
Ни спокойные, равнодушные к смерти выходцы с моря Рун.
Ни…