Ли Япэн: Вообще-то, когда мы готовились, то решили выбрать для чтения рассказ «Силуэт» Чжу Цзыцина[49]. Мы с отцом в последний раз в жизни виделись тоже на вокзале. В конце 1999 года он приезжал в Пекин проведать меня, потом я проводил его на вокзал – ему надо было возвращаться в Урумчи. Мы уже простились как положено, потом я, не знаю почему, вдруг повернулся и побежал назад, снова купил билет на перрон. Поезд еще не тронулся. Я сказал отцу: папа, прости, в этот раз я не смог тебя как следует принять. Тогда я был еще совсем молодой, чуть больше двадцати. Папа сказал: ну что ты такое говоришь, ступай скорее, поезд вот-вот тронется… Через неделю он скончался – больное сердце… Так что я прочту этот рассказ.
Мы с отцом не встречались уже два года, но я как сейчас вижу его силуэт со спины. Зимой того года умерла бабушка, отец тогда же сдал дела; верно говорят, что беда не ходит одна. Я приехал из Пекина в Сюйчжоу, рассчитывал вместе с отцом поспешить на похороны домой. Вошел, увидел отца, посмотрел на запустение и беспорядок во всём доме, снова вспомнил о бабушке – и не удержался, тихонько заплакал. Отец сказал: «Что случилось, то случилось, не надо переживать, на этом жизнь не кончается!»
Вернувшись, заложили дом; отец отдал то, что был должен, и сразу же еще взял в долг, на похороны. Все эти дни в доме было очень тоскливо – отчасти из-за похорон, отчасти из-за того, что отец был не у дел. Когда траурные хлопоты закончились, отцу надо было в Нанкин – искать работу, а мне пришла пора возвращаться в Пекин учиться; и мы ехали вместе.
Когда мы приехали в Нанкин, друзья пригласили нас погулять, поэтому мы задержались на один день. На другой день утром надо было переправляться на другой берег, в Пукоу, во второй половине дня – садиться на поезд в Пекин. Отец был очень занят и заранее предупредил, что не будет меня провожать, поэтому попросил одного знакомого из гостиничной прислуги поехать со мной на вокзал. Он раз за разом повторял моему сопровождающему, что да как, давал самые подробные наставления. И всё равно беспокоился, что тот сделает что-нибудь не так; был вроде бы в нерешительности. Мне тогда уже исполнилось двадцать лет, в Пекин я к тому времени ездил два или три раза, в этом не было ничего необычного. Но отец, поколебавшись, в конце концов решил, что всё-таки сам проводит меня. Два или три раза я уговаривал его, что в этом нет необходимости, но он только отвечал: «Ничего-ничего, лучше я поеду, они не справятся!»
Мы переправились через реку, пришли на вокзал. Пока я покупал билет, он присматривал за багажом. Багажа было очень много, нам пришлось дать немного денег носильщикам, иначе – никак. Он начал с ними спорить про цену. Я в то время был слишком умный: мне всё казалось, что отец говорит не особенно изящно и мне обязательно надо от себя вставить что-нибудь. Но он в конце концов договорился о цене и повел меня к вагону. Он выбрал мне лавку поближе ко входу. Я постелил пурпурно-фиолетовое шерстяное пальто, которое он для меня пошил, и уселся. Он наказывал мне, чтобы я был осторожен в дороге, чтобы ночью был бдительнее, чтобы не простудился. Снова велел носильщикам быть со мной повнимательней. Я в душе посмеивался над его недалекостью – они ведь признают только деньги, бесполезно давать им такие указания! К тому же неужели я, настолько взрослый, сам не смогу о себе позаботиться? Эх… Сейчас я всё думаю: и правда, слишком уж умный я тогда был!
Я сказал ему: «Папа, ты ступай!» – а он посмотрел в сторону от вагона и ответил: «Пойду куплю тебе несколько мандаринов. Будь здесь, никуда не уходи».
