За решеткой у входа на другую платформу, не под навесом, стояли несколько торговцев, дожидаясь покупателей. Чтобы попасть на ту платформу, надо было перейти через пути, спрыгивать и снова забираться наверх. Отец был полный, идти ему туда, конечно же, было бы довольно затруднительно. Я было сказал, что сам схожу, но он настаивал, и пришлось согласиться, чтобы пошел он. Я видел, как он – в своей черной тканевой шапочке, в длинной черной куртке, темно-синем ватном халате – доковылял до края платформы, потихоньку спустился вниз на рельсы – пока без особых трудностей. Но потом, когда он перешел через пути и хотел забраться на другую платформу, это было уже непросто. Обеими руками он держался за ее верх, а ногами пытался зацепиться, чтобы можно было подтянуться; его толстое тело изогнулось: было заметно, что это стоит ему немалых усилий. В этот момент, глядя на силуэт его спины, я понял, что сейчас заплачу. Я поспешно смахнул слезы, чтобы он их не увидел и чтобы не заметили другие. Пока я смотрел в сторону, он уже направлялся обратно, прижимая к груди яркие оранжево-красные мандарины. Переходя через пути, он сначала положил мандарины наземь, сам потихоньку слез вниз и потом, снова с мандаринами в обнимку, пошел дальше. С этой стороны я уже спешил к нему на помощь. Он дошел со мной до вагона, вывалил мандарины на мое меховое пальто. Затем стал отряхивать с одежды глину – с явным облегчением, а через минуту сказал: «Ну, я пошел, доедешь – напиши!» Я смотрел, как он уходит. Пройдя несколько шагов, он обернулся, увидел, что я гляжу на него, и сказал: «Иди внутрь, там никого!» Когда его силуэт смешался с толпой снующих туда-сюда людей, когда его стало уже не различить, тогда только я вошел и сел. И снова подступили слезы.
Последние несколько лет подряд и отец и я мечемся то на запад, то на восток: семейные дела всё хуже и хуже. Он в молодости рано оставил дом, сам всего добивался, был самостоятельным, совершил немало больших дел. Кто мог подумать, что к старости он так одряхлеет! На него смотреть было больно, хоть я, конечно, этого не показывал. Если что было не по нем, то он тут же выплескивал всё наружу; домашние мелочи постоянно выводили его из себя. Отношение его ко мне постепенно переменилось, стало не таким, как прежде. Но мы совсем не виделись последние два года, и он в итоге вычеркнул из памяти всё плохое, связанное со мною; остались только беспокойство обо мне и забота о моем сыне. Когда я вернулся с Севера, он написал мне письмо, в котором говорилось: «Со здоровьем всё хорошо, вот только рука очень болит – трудно и есть, и писать; наверное, недалек час, когда пора будет отправляться в дальний путь». Дочитав до этих строк, я сквозь слезы снова увидел его толстенькую фигурку в темно-синем халате и длинной черной куртке – его силуэт со спины. Когда мы увидимся вновь?
