В финале картины журналист возвращается в Пекин и у себя дома пишет репортаж – со слезами на глазах. В тот день он плакал не один – плакала вся съемочная группа. Вы только подумайте: восемь месяцев снимали. Делая первый монтаж, я включил эту сцену в фильм, – Чжунлэй при просмотре разрыдался. А во второй версии я ее вырезал, и Чжунлэй спросил, зачем. Но я уже тогда понял, что Кукушили не верит слезам. Мне надо было передать полную безысходность, поэтому я не стал ничего даже обсуждать. Я только в вашей программе согласился рассказать об этом. Это потому, что плачущий ни у кого не вызывает сочувствия, все считают: раз ты плачешь, ты теряешь лицо. Но ведь в действительности мало кто плачет по-настоящему, многие льют притворные, легкие слезы, за которыми нет настоящего страдания.
Дун Цин: Что же ты сегодня хочешь прочитать нам?
Лу Чуань: Я хочу прочитать одно литературное произведение о Кукушили, рассказ об охотнике и тибетской антилопе.
Дун Цин: Я думаю, все ждут этого с нетерпением. И кому ты посвящаешь это чтение?
Лу Чуань: Я хочу посвятить его заповеднику Кукушили, всему живому, что по-прежнему скачет по его земле. Слушатели вполне могут относиться к этой истории как к художественному вымыслу – не надо думать, что это было на самом деле. Это в своем роде мечта о любви и добре, которые должны быть присущи всем людям.
Дун Цин: Хорошо. Давайте послушаем.
Это услышанная мной тибетская история. Случилась она много лет назад. И всё же каждый раз, когда я пересекаю на машине безлюдные пространства Северного Тибета, мне невольно вспоминается главный персонаж этой истории – тибетская антилопа, преклонившая свои колени в глубоком поклоне, символ материнской любви.
В то время отстрелы, беспорядочный отлов диких животных не карались законом. Даже сегодня в дальних уголках охраняемой заповедной зоны, куда трудно добраться патрульным, то и дело разносится эхо преступных выстрелов. В те годы на тибетских антилоп, диких лошадей, куланов, тибетских уларов и дзеренов смотрели как на ценную добычу, не более.
Тогда часто бывавшие в Северном Тибете люди постоянно видели старого охотника – с длинными по плечи волосами, густой бородой, обутого в высокие тибетские сапоги; он промышлял неподалеку от трассы Цинхай – Тибет. Старое фитильное ружье, отполированное до блеска, висело у него через плечо, а позади шли два тибетских яка, нагруженные всякой добычей. У него не было ни имени, ни фамилии, он бродил, подобно облаку, – рассвет встречал среди северных тибетских снегов, а заночевать мог у истоков Янцзы или Хуанхэ. Проголодавшись, варил на костре мясо джейрана, жажду утолял талой водой. Добытые охотой шкуры он продавал, чтобы выручить деньги, малую часть из которых оставлял себе, а бо льшую тратил на помощь тибетцам-пилигримам, встреченным на пути. Совершая паломничество в Лхасу, они отправлялись по собственной воле в трудный, полный опасностей долгий путь. Каждый раз, получая помощь от старого охотника, они желали ему со слезами благодарности: «Да хранит тебя Небо, да будет всё спокойно и благополучно!»
Несмотря на то, что старый охотник убивал живое, он был добрым человеком. Один случай заставил его отложить свое старое ружье, с которым он не расставался, – можно сказать, тот день был для него очень счастливым. Ранним утром он выбрался из своей палатки, потянулся, как раз собирался выпить чаю со сливочным маслом, приготовленного в медной чашке, как вдруг увидел прямо перед собой в паре шагов стоящую на травяном склоне крупную жирную тибетскую антилопу. Его глаза загорелись: такой прекрасный подарок и прямо к порогу! Хорошо выспавшийся за ночь, он мгновенно встрепенулся, взбодрился, как от холодной воды, и без малейших колебаний повернулся к палатке, чтобы взять ружье.
Он поднял его, прицелился – очень странно было, но эта крупная, упитанная антилопа не бросилась прочь, а только умоляюще смотрела на него. Потом сделала два шага вперед, подогнула передние ноги и с глухим звуком упала перед ним на колени. В этот момент только он увидел две дорожки от слез, текущих из ее глаз. Сердце старого охотника смягчилось, невольно разжалась рука, лежавшая на спусковом крючке. В краях Тибета и стар и млад знают выражение: «Птицы в небе и крысы в земле чувствуют так же, как мы». Упавшая перед ним на колени антилопа умоляла пощадить ее. Но он был охотник, не привыкший жалеть то, что должно стать добычей. Он зажмурился и нажал на курок; прогремел выстрел, и антилопа повалилась на землю. Она упала всё в той же коленопреклоненной позе, две отчетливые дорожки от слез тянулись из уголков ее глаз.
