Сын с невесткой о чем-то спорили. Лица у них были такими мелочно-раздраженными, что Кузьмичу стало неприятно. Уж очень большой показалась ему разница между тем, что он ощущал сейчас в своей душе, и тем злым и никчемным, что происходило между ними. Не садясь за стол, он вышел в соседнюю комнату, достал проигрыватель, разыскал старую, тяжелую, послевоенного выпуска пластинку с плясовой музыкой и поставил ее. Послышались сначала вкрадчивые, а потом все более сильные, быстрые, подмывающие звуки «Барыни». Кузьмич с удовольствием чувствовал, как они освежают, бодрят, тормошат его, заставляя невольно поводить плечами и напрягать мышцы ног. Музыка вторгалась постепенно и в ход его мыслей, и они подстраивались к ней, шли в ее ускоряющемся, раскатистом ритме. «Будет сын… Будет… будет…» — вновь и вновь, повторяясь, мелькало у Кузьмича в голове.
Не выключая проигрывателя, он вернулся в кухню — музыка была хорошо слышна и здесь. Он остановился напротив невестки, слегка притопывая. Она с недовольством и недоумением посмотрела на него, в ее глазах светилось раздражение от разговора с мужем. Кузьмич, не обращая на это внимание, продолжал свое — улыбался, притопывая, тянул к ней руки. Музыка же, врываясь в дверь, все настаивала и настаивала на чем-то лихом, бесшабашно-веселом. И невестка в конце концов не выдержала, тряхнула головой, с усилием, переламывая настроение, улыбнулась и встала навстречу.
Плясал Кузьмич самозабвенно и яростно. Увлекающий, вихревой напор звуков, резкие, размашистые движения словно бы делали его все выше, крупней, мощнее. Он чувствовал в себе прилив богатырской силы и как бы рвал во время пляски некие невидимые путы, отбрасывал их прочь, испытывая растущее наслаждение свободы. Комната была уже тесна для него, и казалось, еще, еще одно усилие, еще один могучий, молодецкий жест — и стены ее исчезнут, рухнут, и он будет плясать на воле, под синим небом, на зеленой упругой земле и видеть эту землю далеко-далеко вокруг. Он начал уже уставать, задыхаться, но не поддавался, терпел, и мгновениями ему чудилось, что и эта пляска, и сама его жизнь будут длиться вечно…
Мальчик совершенно не помнил место, где он потерял отца. Тут, в городе, все казалось ему одинаковым; те же каменные дома, те же бесчисленные окна, то же многолюдье, тот же шум… Он бегал из стороны в сторону, догадываясь, что такие бестолковые метания лишь запутывают его, но беспокойство и страх были куда сильнее этой смутной догадки и гнали мальчика вперед. Время от времени он приостанавливался, лихорадочно перебирал глазами прохожих и вновь бежал, бежал…
Рано утром они с отцом выехали из деревни на подводе и добрались до райцентра. Там сели на автобус и поехали в город. Мальчик впервые в жизни покинул деревню, и все, что он увидел в пути и в городе, его поразило и потрясло. Ему казалось, что он видит яркий, прекрасный, нескончаемый сон.
В городе мальчик все время держал отца за правую руку, на которой отсутствовали Два пальца — мизинец и безымянный. Он ощупывал сморщенный, шероховатый шрам, проступавшие сквозь кожу острые косточки и испытывал при этом странное, томительное чувство — смесь жалости к отцу и гордости за него. Ведь это была р а н а, полученная в б о ю. Сама же поездка в город связывалась со словами п е р е к о м и с с и я и и н в а л и д н о с т ь. Эти необыкновенные, значительные слова вызывали у мальчика уважение.
Идти по городу было очень хорошо. Все, что мальчик видел вокруг, восхищало его, а если он уставал от яркости и новизны окружающего, то переводил взгляд на отца, и это действовало как отдых. Мальчик видел отцовскую щеку, угол рта и глаза, серую кепку, надвинутую на лоб, и испытывал прилив бодрости и уверенности в себе.
